Солнечные лучи пытаются пробиться сквозь облака, но туман не оставляет им ни единого шанса. Несмотря на это, я впитываю этот рассеянный свет. Санни носится вокруг, запуская бумажное существо, которое он смастерил сегодня утром. Свежий запах травы и шелест листьев, раскачивающихся на послеполуденном ветру, убаюкивают мой разум, погружая в безмятежное спокойствие, а малышка в моём растущем животе вытягивает ручку, словно пытаясь до чего-то дотянуться.

Мне кажется, я уже знаю её. Она разговаривает со мной во сне, напоминая о том, кем я была раньше. Линия деревьев, дразнящая меня издалека — та самая, которой я так отчаянно стремилась достичь в юности. И снова эта фантазия превращается в достижимый идеал. Мне следовало бы бояться. Граница Земель Фейри находится дальше от Хало, чем фабрика. И всё же какая-то часть меня обрела новообретённую веру. Опасную веру.

Вера. Это то, что заставляет меня двигаться дальше. То, что в той утопии, о которой рассказывал мне Никс, есть доля правды. Шепотки о фермерах, исчезающих за линией деревьев и никогда не возвращающихся, звучат потому, что они нашли нечто лучшее. Иначе и быть не может. Пустые могут называть созданий-фейри дикарями, но это всегда расходилось с тем миролюбивым народом, который я видела. Даже подвергаясь пыткам, они оставались пацифистами перед лицом нашей жестокости.

Я предпочитаю верить своим глазам, а не лжи, которой нас кормит Хало.

Внушительный силуэт загораживает мне свет.

— Тебе следовало бы надеть куртку. — На мне было только одно из моих термоплатьев с длинным рукавом и… никакой обуви. Да, было прохладно, но мне нравилось покалывание холода на обнажённой коже. Мы вышли совсем недавно.

Словно ленивое бродячее животное, я потягиваюсь всем телом.

— Я люблю холод.

Он ругается себе под нос.

— Женщина, ты обморозишься.

Мелек садится на корточки рядом со мной, берёт мои руки в свои и тянет меня вверх.

— Ты рано сегодня, — замечаю я, раздражённая его вторжением в мой первый кусочек безмятежной капитуляции с тех пор, как он начал контролировать каждое моё движение в этом доме.

Мой муж набрасывает мне на плечи толстый шерстяной плед, суетливо поправляя его.

— У нас гость на ужин. Я хотел убедиться, что Мэри всё подготовила, и что вы двое будете вести себя прилично.

Я прикладываю руку к груди.

— Что ты имеешь в виду? Мы всегда ведём себя прилично. — Я киваю в сторону мальчика, который, не обращая внимания на наш разговор, носится по кустам и прыгает с камней, пытаясь заставить свою бумажную поделку летать.

Посмотрев на небо, Мелек восклицает:

— У меня такое чувство, будто у меня двое детей вместо одного.

Приподнявшись, я склоняюсь ближе к своему командиру и небрежно бросаю:

— Вот что бывает, когда силой заставляешь девятнадцатилетнюю девчонку стать твоей женой.

Из его ноздрей вырывается пар. В глазах закручиваются вихри. Если бы я произнесла эти слова в доме, когда мы были бы одни, он бы наглядно показал мне, как он справляется с моей дерзостью. И я бы приняла это с радостью. Изголодавшаяся по его наказаниям.

Как бы хорошо мы ни ладили, я ничего не могу с собой поделать — слова сами срываются с губ, когда я в настроении поскандалить. При одном только взгляде на лицо Мелека мне хочется плакать, бить его или трахаться. Беременность делает меня крайне нелогичной в его присутствии. Он этого заслуживает.

Вдохнув, Мелек расправляет грудь, нависая надо мной; его челюсть напряжена, зрачки максимально расширены. Его неповторимый мужской аромат окутывает меня, и я вдыхаю его полной грудью.

— Что-то я не припомню, чтобы ты жаловалась, когда умоляла меня лишить тебя девственности. Хм, что ты там сказала? — Облизнув губы, он предаётся воспоминаниям о том бурном трахе в лесу, когда я наконец-то сдалась ему — своему мужу.

Я упираю руки в бока и прищуриваюсь.

— Ох. Точно… Трахни меня… пожалуйста, трахни меня своим… — теперь его лицо вплотную к моему, и он хрипло дразнит меня окончанием фразы: —…членом.

— Ублюдок, — шиплю я и протискиваюсь мимо него к Санни. — Идём, Санни. Нам нужно готовиться к ужину.

Впервые заметив отца, Санни пробегает мимо моей протянутой руки и бросается прямо к Мелеку.

— Папа, папа, смотри, что я сделал!

Моё глупое сердце неловко сбивается с ритма. Я крепче запахиваю плед, ветер хлещет длинными угольно-чёрными прядями мне по лицу.

Командир мгновенно меняет своё поведение, опускаясь на корточки и выслушивая подробный рассказ сына о том, как он смастерил своё летающее существо из бумаги, оставшейся после одного из наших уроков рисования.