Весь день я подавляла в себе горе и напускала на себя вид банального безразличия. Стать невидимкой в этом месте — моё главное преимущество. Чем меньше Пустые будут думать, что им нужно беспокоиться обо мне — ничтожном серонде, — тем меньше они будут за мной следить. Именно на это я надеялась, планируя свои попытки побега. В следующий раз я собираюсь сбежать через лес на заднем дворе нашего поместья. Я уже спрятала в ветвях дерева небольшой мешок с припасами и теперь считаю дни. Дроны патрулируют территорию каждые полчаса. Если я буду достаточно быстрой, возможно, мне удастся их опередить. Шансы ничтожны. Как и во всех моих попытках побега.

То, как дёргается его челюсть, говорит мне всё, что нужно знать. Ему не нравится то, что я говорю, но он это стерпит. Неважно, как я его называю. Он принимает это без жалоб. Чаще всего его это забавляет. Однако я заметила, что когда я говорю о том, что он для меня никто, это вызывает едва уловимые изменения. Сжатая челюсть. Подёргивание глаза. Хруст костяшек пальцев.

Сделав шаг вперёд, он вторгается в моё личное пространство. Я тону в аромате древесных пряностей и виски. Я поднимаю руки, чтобы остановить его. Как только подушечки моих пальцев касаются тёплой, твёрдой груди, я взвизгиваю и падаю спиной на мягкий матрас.

Мелек ухмыляется, видя моё замешательство.

— Я терпеливый человек, жена.

Его всепоглощающий взгляд скользит по моему телу. Разрез на ночной рубашке распахнулся, обнажив внутреннюю поверхность бедра; я торопливо прикрываю ногу, оскалившись на него.

— Я тебя ненавижу.

Поспешно садясь, я натыкаюсь взглядом на его толстый, испещрённый венами член. Мои глаза лезут на лоб. Он возбуждён, хотя я не сделала ничего, чтобы довести его до такого состояния.

Заметив мой затянувшийся взгляд, Мелек скользит рукой по груди вниз и сжимает свою твёрдость; капли жемчужной жидкости падают на пол.

— Пошёл ты на хуй.

Я отползаю по кровати, игнорируя смешок, доносящийся от края, и прячусь под одеяло. Это ребячество, но я не могу справиться с пульсирующим покалыванием, которое пробралось сквозь мои бёдра в самый центр моего естества. Его трудно игнорировать. Его трудно игнорировать.

Он и сейчас всё так же невыносим.

Кровать прогибается подо мной, и я поспешно отодвигаюсь на свой край, подальше от горячего обнажённого тела, устроившегося под одеялом вместе со мной.

— Спокойной ночи, жена. — Его хриплый голос вибрирует в моих венах.

Я громко выдыхаю, умоляя своё тело прекратить это нарастающее напряжение, терзающее моё лоно.

Как бы мне ни хотелось насладиться стонами, доносящимися из ванной, медальон, лежащий на полу под моим туалетным столиком, важнее. Я изо всех сил стараюсь бесшумно выбраться из постели и направляюсь в гардеробную; вода в душе всё ещё льётся. Мои лёгкие сжимаются; расстояние между кроватью и дверью кажется больше обычного.

Я добираюсь туда без заминок. Вода продолжает литься, а я хватаю ближайший халат, чтобы прикрыть своё обнажённое тело. Конечно же, он принадлежит Мелеку. От одного только запаха я несколько раз оглядываюсь через плечо, пока приседаю на корточки, опираясь на стул.

Эта вторая беременность переносится легче, чем первая, хотя из-за лишнего веса в области живота мне тяжело двигаться. И она гораздо тише, чем Санни. Время от времени я чувствую толчок ножкой или ручкой, словно она даёт мне понять, что всё ещё здесь, ждёт, наблюдает. Как я узнала, что это девочка, я не могу сказать; просто она пришла ко мне во сне. Вспышка света. Яркая и ослепляющая.

Я хочу для неё большего. Ни одна моя дочь не станет сосудом для размножения в Хало. Если у неё будут серые глаза, возможно, она сможет сама выбирать, за кого выйти замуж. Я не могу так рисковать. Мужчины в этом мире жестоки.

Мелек — не правило. Он — исключение, которое я видела в глазах каждой Пустой женщины на вечеринке. Тот, кого они хотят. Не потому, что знают его, а потому, что если уж суждено застрять в этом аду, то пусть это будет с кем-то, кто является ходячим воплощением оргазма. Я не виню их за это желание. Именно поэтому я и попалась в его ловушку. Единственные руки, которые когда-либо причиняли мне боль, всегда приносили следом удовольствие. Любой другой мужчина из Пустых лишил бы меня девственности с самого начала. Никаких томительных ожиданий. Никакого удовольствия.

Я не могу допустить такого для своей дочери.

Серебро выделяется на фоне тёмного пола.

— Слава, блядь, богу.

Моё сердце возвращается к нормальному ритму, как только артефакт оказывается в моей руке. Острые края впиваются в кожу, когда я открываю замочек, чтобы увидеть потёртую бумажку внутри. Однако, когда я провожу пальцем по центру, я нащупываю только холодный металл, а не зернистую текстуру бумаги, на которой Никс написал наш договор.

Грудь сжимает от боли; я не могу потерять последнюю частичку его, которая у меня осталась. Только не это. Что угодно, только не это.