В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь единственное окно, я судорожно шарю руками под столиком, молясь нащупать этот крошечный листок.

Соленс оглушительно шумит в ушах; кончики пальцев натыкаются на цель, и я с облегчением выдыхаю. Я кладу потёртый пергамент на центр ладони, и мои глаза привыкают к написанному. Надежда. Там должно быть написано «надежда». Я закрываю и открываю глаза и вижу, что слово изменилось, превратившись в другое. То самое, о котором Никс постоянно твердил мне снова и снова. Сражайся. Буквы местами кривые, но даже в лунном свете я могу их разобрать.

Перевернув бумажку, я вижу, что «надежда» всё ещё там. На меня накатывает волна утешения. Мой мозг едва ли работает на полную мощность. Он написал два слова вместо одного. Два послания.

— Ох, Никс.

Я всхлипываю и закрываю рот рукой, чтобы подавить звук.

Дрожащими руками я вкладываю бумажку обратно, повернув её словом «сражайся» наружу, чтобы видеть его при открытии медальона.

После встречи с фейри это кажется чем-то большим, чем просто совпадение. Он говорит мне, что я должна продолжать идти вперёд, продолжать сражаться. Я должна принять всё, что предложит фейри. Ради моих детей. Ради Никса. Это очевидно.

— Жена?

Мелек застаёт меня врасплох, и я торопливо выдвигаю и задвигаю ящик туалетного столика, чтобы спрятать кулон.

— Что ты делаешь?

Сидя на корточках на полу в его безразмерном халате, я, наверное, выгляжу безумной, одичавшей.

— У меня сохли руки.

В моём кулаке зажат тюбик с ванильным кремом для рук, который я поспешно схватила, пока прятала украшение. Мелек терпеть не может, когда я использую искусственные ароматы для тела.

Даже несмотря на то, что в полутьме я едва различаю его лицо, я понимаю, что он хмурится. Надеюсь, этой маленькой лжи будет достаточно.

— Иди сюда.

Он протягивает мне руку; его тело полностью выставлено напоказ. Спустя двенадцать лет каждый мускул и каждая линия всё ещё лишают меня дара речи. У меня постоянно пересыхает во рту, когда он вот так щеголяет собой.

Встав, я сплетаю свои пальцы с пальцами мужа. Он притягивает меня ближе, крепко прижимая моё тело к своему. Быть так близко — настоящая мука. В этих пустых радужках появилась глубина, как бы мне ни было ненавистно это признавать.

Сражайся. Я ухожу от него.

Желудок сжимается.

Сражайся…

Ты его ненавидишь. Вспомни.

Сражайся.

У меня есть выход, и я от него не откажусь.

Без названия

ГЛАВА 12

ОДИН СКРЫВАЕТСЯ СРЕДИ НАС

Следующая неделя проходит в тумане времени, проведённого вместе с Мелеком и Санни. Никаких странных видений зелёных гигантов с заострёнными ушами. Я уже начинаю сомневаться, не выдумала ли всё это. Что, если этот «Адам» был всего лишь плодом моего сломленного и воспалённого разума, пытающегося осмыслить новую реальность, в которой я оказалась? Однако надежда, затаившаяся в моём серебряном медальоне, голос Никса, звенящий на задворках сознания, твердят мне, что это было по-настоящему.

Ночным мыслям трудно доверять.

Девчонка, выросшая в нищете на фабричной ферме, и в самых смелых мечтах не могла представить, что однажды выйдет замуж за верховного главнокомандующего армией Хало. Выше него нет никого, когда речь идёт о контроле над надзирателями.

Помимо него, мне известно ещё о семи мужчинах-руководителях, составляющих Совет Эйриэль, — включая моего мужа, — и все они наделены чистейшим соленсом Хало. Все они на одно лицо — долговязые, с глазками-бусинками и тёмными чертами лица, подчёркнутыми бледной кожей. От исходящей от них мерзости хочется вылезти из собственной кожи. За исключением Мелека. Если бы он не носил фамилию Абаддон, я бы решила, что он другой.

Я лежу на спине, окружённая пучками полевых цветов, и вереница серых туманных облаков над головой складывается в суровую, точёную статую. Даже когда у меня есть десять минут наедине с собой, он всё равно не выходит у меня из головы.

С тех пор как я оказалась в своём новом положении — беременности, — Мелек стал проводить дома всё больше и больше времени. Насколько я поняла (всякий раз, когда я расспрашиваю мужа о его новообретённом статусе домоседа, он отвечает, что делегирует свои полномочия, больше полагаясь на Адама), это странно — видеть его таким доступным. Не то чтобы он собирался на пенсию. Он умрёт, будучи членом Совета.

Мой муж совершенно не выглядит на свой предполагаемый возраст в сорок четыре года. Этому мужчине не дашь и тридцати. Ни одного седого волоса, в то время как у меня то тут, то там пробиваются странные белые прядки. И снова его совершенство выводит меня из себя.

Всякий раз, когда я упоминаю об этом, он считает мои слова забавными и ссылается на свою исключительную генетику. С возрастом он становится только лучше, в то время как я всё больше округляюсь: растяжки паутиной расползаются по моей коже, под глазами залегли тёмные круги от долгих бессонных ночей — мне некомфортно в моём новом теле.