Я могла бы накричать на него. Мои руки сжимают шёлковую ночную рубашку цвета слоновой кости так сильно, что костяшки белеют. Мой муж точно знает, на какие кнопки давить. Я почти уверена, что это его любимое времяпрепровождение — смотреть, как я извиваюсь.

Подходя к нему, я напоминаю себе обо всём, что ненавижу в этом тиране. Я ненавижу его тёмно-каштановые волосы и то, как они небрежно падают ему на лицо, когда отрастают слишком длинными. Я ненавижу его густые ресницы, которые напоминают мне о мальчике, спящем в соседней комнате. Я ненавижу его загорелую кожу, покрывающую тело после целых дней тренировок на улице со своими надзирателями. Я ненавижу его плотные, жилистые мышцы, которые бугрятся на предплечьях и тянутся к самой шее. Я ненавижу…

— На колени.

Стоя перед его массивной фигурой, я прищуриваюсь, вглядываясь в него. В его сидячем положении наши глаза теперь находятся на одном уровне. С моего ракурса я замечаю, как уголок его губ дёргается вверх. Не такие уж мы и стальные, а, муженёк? Словно какая-то нить связывает его слова с моими движениями: мои пальцы инстинктивно тянутся к его коленям, используя их как опору, чтобы опуститься на корточки.

— Открой рот.

Глядя снизу вверх на Мелека, я повинуюсь.

Когда он говорит, я двигаюсь — эта проклятая привязь тянет меня к нему всегда.

Он берёт свой стакан — слышится звон золота о стекло, и я вижу наши одинаковые обручальные кольца со змеями, — а затем вливает немного янтарной жидкости мне в горло. Я поспешно сглатываю, чтобы не поперхнуться. Это длится всего пару глотков, затем стакан отстраняется от моих губ, а его рука ложится мне под подбородок, заставляя повернуть лицо к нему. Дерьмо, мои глаза закрыты.

— Что нужно сказать? — Его слова звучат как провокация.

— Спасибо, господин командир.

Жёсткая хватка на моём подбородке исчезает, когда он допивает остатки виски.

— Достань мой член и заставь этот грязный шлюший рот работать.

Тёмные брови ползут вверх, словно он ожидает сопротивления. Сегодня я слишком устала, чтобы бороться. Если бы он знал секрет, который я ношу в своей утробе, он бы, наверное, сдержался. Хотя, кого я обманываю? Командир надзирателей Хало Мелек не знает сдержанности. Он выкладывается на сто процентов всегда, даже, к несчастью, когда дело касается его брака. Единственное, от чего он бы отказался, так это от выпивки.

Я часто задаюсь вопросом, трахает ли он кого-то на стороне, но сомневаюсь, что у него хватило бы на это сил или времени в его расписании, когда он тратит каждую драгоценную секунду на собрания и тренировки, а после возвращается домой, чтобы каждую ночь вдалбливать в меня покорность. Этот мужчина обожает свою рутину. И я — её часть. Ура.

Расстёгивая его ширинку, я тянусь к тому, что, как я знаю, поджидает меня под его брюками. Я уже вижу внушительный бугор, напирающий на ткань штанов. Стандартная армейская форма. Чёрное на чёрном, с серебряными пуговицами, на каждой из которых выгравирована змея в круге, кусающая себя за хвост. По идее, это должно символизировать вечную жизнь или какую-то подобную чушь. Чистокровные халойцы мнят себя праведниками, равными богам, и именно поэтому они убивают существ из Земель Фейри ради их соленса — ради этого, а ещё ради магии, которую Пустые крадут у этого разноцветного народа.

Соприкоснувшись с его твёрдым, толстым, бархатистым стволом, я чувствую, как знакомое покалывание простреливает до самых кончиков пальцев на ногах. Мелек издаёт глухой стон от этого прикосновения. Я ничего не могу с собой поделать, и мой взгляд взмывает к его глазам. Искать его одобрения во всём теперь стало для меня инстинктом, даже когда он смотрит на меня как на добычу. Ему достаточно лишь шевельнуть рукой, и я, блядь, падаю, словно сорванный ветром лист.

И вот я падаю. Падаю в объятия своего угнетателя. А какие у меня варианты? Вернуться в фермерские общины или, что ещё хуже, оказаться в браке с мужем, который будет брать меня силой. Я могу ненавидеть командира, но он никогда не принуждал меня. Даже к этому. Прямо сейчас. Любому случайному наблюдателю показалось бы, что он принуждает меня, но с самого дня нашей встречи Мелек неизменно сдерживал одно обещание: он никогда не прикасался ко мне, если я сама этого не хотела.

Мне потребовался ровно год и три дня, чтобы прийти к выводу: лучше чувствовать хоть что-то, чем чувствовать себя живым трупом. Раз уж я не могла ранить его эмоционально, то, возможно, смогла бы сломать ему член. Как оказалось, его член, к моему глубочайшему разочарованию, несокрушим.

Врать не буду. Тот факт, что мой первый опыт с ним принёс мне множественные оргазмы, оказался весьма кстати. Это был единственный раз, когда скорбящая тоска, пропитавшая меня до мозга костей, отступила на второй план, и я упивалась этим чувством. Секс стал моей новой одержимостью, помогающей прогнать этот холод.

Никто из нас не идеален, как и этот союз.

Но в одном можно быть уверенной наверняка…

Я не люблю его.

И он не любит меня.

То, что между нами, чем бы оно ни было, — чисто товарно-денежные отношения.