Вот оно, Никс. Ты был прав. Больно думать о том, как бы он радовался этому прекрасному миру. И мама тоже. Здесь бы мы процветали, а не тратили бы свои жизни на то, чтобы работать ради смерти.

Мой взгляд скользит мимо Рена; ряды за рядами люди и фэй радостно общаются друг с другом. Женщина с синеватой кожей и бирюзовыми волосами увлечённо жестикулирует перед мужчиной-человеком с каштановыми, выгоревшими на солнце волосами средней длины. На мгновение мои глаза отрываются от него, но тут же возвращаются обратно, и я вижу, как он улыбается её рассказу, и на его левой щеке отчётливо выделяется белый шрам…

От одного этого зрелища всё внутри меня леденеет; эта отметина на его коже вспышкой возвращает меня к брату, которого я потеряла больше десяти лет назад. Я тру глаза, не веря тому, что вижу. Взглянув снова, я сталкиваюсь с мерцающими карими глазами, устремлёнными на меня. Удивление. Оно пробирает до костей. Это лицо, смотрящее на меня, — единственная причина, по которой я здесь. Моя борьба. Мой спасательный круг. Боль, впечатанная в каждую морщинку, подчёркивает обветренную кожу. Конечно, у многих людей может быть такой цвет глаз, особенно здесь. Мой разум снова пытается убедить меня в том, что это иллюзия.

Чего я никак не ожидаю, так это того, что этот мужчина с этими разрывающими душу радужками и шрамом на щеке встанет на стол, за которым он только что ел. Человек, одетый в простые тёмно-зелёные брюки, такого же цвета жилет и кремовую рубашку. Он чистый — слишком чистый для того человека, которого я помню.

Моё тело непроизвольно поднимается само по себе, словно маяк, нашедший свою безопасную гавань среди бури страданий, длившейся последние двенадцать лет.

Его волосы, такие непривычные по длине, сбивают меня с толку, но затем он улыбается самой тёплой улыбкой на свете. Улыбкой дома. Моего дома. Моей семьи. Этот шрам на левой щеке — я ахаю. Узнавание. Понимание. Осознание.

Сердце колотится где-то в горле.

Люди что-то говорят мне. Маленькие ручки дёргают за платье. Но я вижу только его.

И он произносит эти слова. Слова, которые разрушили меня. Слова, которые заставляли меня стоять на ногах. Самый сладкий звук, известный человечеству. Самая прекрасная поэзия, наполнявшая нашу семью такой любовью.

— А если ты когда-нибудь забудешь… — Он говорит громко, идя по прямой прямо к нашему столу. Несмотря на то, что нас разделяют как минимум два стола, он перешагивает через них один за другим; фэй с радостью уступают ему дорогу, словно подобные всплески эмоций — обычное дело в этом краю, где признания в любви принято кричать на весь мир, а не прятать.

— …найди меня в своём сердце, где мы равны.

Он стоит на последнем столе перед нашим. Я чувствую за спиной успокаивающее присутствие надёжного, широкого тела; муж стирает слёзы, беспрестанно катящиеся по моим щекам, и ласково шепчет на ухо:

— Я держу тебя.

Мой муж знает, что мне нужно, прежде чем я успеваю об этом попросить.

И по правде говоря, я рада, что хоть кто-то знает, потому что я вижу самую сумасшедшую хрень в известной вселенной. Правду, которой не должно быть. Я вижу призрака, который преподносит мне всё, о чём я когда-либо мечтала. Должно быть, я мертва. Умерла на руках у Мелека в том тоннеле. Это единственное объяснение.

Рен и Сера расступаются перед ним — перед моим братом — который поднимается на наш стол. Я не смею разорвать наш зрительный контакт, боясь, что он исчезнет так же быстро, как и появился. Он садится передо мной, шепча самым чистым, самым спокойным голосом из давно минувших воспоминаний — когда он обнимал меня поздней ночью, мечтая о большем.

— Там, где наши души встретятся в вечности.

Я всхлипываю, зло смаргивая слёзы, которые мешают мне чётко видеть его. И всё же это не может быть реальностью. Я закрываю и открываю глаза, просто чтобы убедиться. Мужчина, сидящий на коленях на столе передо мной, улыбается так же ярко, как сами звёзды, его собственные слёзы блестят в глазах — ангел, вернувшийся к жизни.

— Как поживаешь, малышка? — Поняв, что я не в силах сдвинуться с места, он отодвигает тарелки передо мной и спускается со стола так, что его ноги повисают над краем, достаточно близко, чтобы я могла его разглядеть — моего Никса.

Его возраст начинает выдавать себя белыми прядями в волосах и мелкими морщинками — лучиками от улыбки вокруг рта и в уголках глаз. Это бьёт меня, как кувалдой. Он, блядь, счастлив.

Я протягиваю к нему руку, и прежде чем я успеваю опустить её обратно, Никс перехватывает её, притягивая меня к себе, чтобы положить мою ладонь на свою грудь.

Я снова всхлипываю, глупо улыбаясь.

— У тебя есть кое-что моё, и, думаю, сестрёнка, самое время это вернуть.

Смешок срывается с моих губ. Это абсурд. Эта сцена. Он. Моя жизнь.

— Что?

— Мою силу. Мою борьбу. Мою веру. Выбирай сама.