Дыхание судорожно сперло в груди. Воспоминание перенесло меня в другую стычку, случившуюся почти три года назад, когда мы еще жили в старом, разваленном доме с тараканами, протекающей крышей и окнами, заклеенными скотчем. Папа нашел упаковку викодина в моем ящике для носков, и, хотя я пила и курила травку лет с семнадцати, на сей раз он решил, что одними криками дело не обойдется. В тот раз он вознамерился показать, кто в доме хозяин, и наставить меня на путь истинный. Но когда он нашел таблетки, я гуляла с Рэнди и не возвращалась еще часа четыре. Это дало отцу вагон времени, чтобы хорошенько накрутить себя, а заодно и отличную возможность приговорить упаковку из шести банок пива и полбутылки виски «Old Crow». Едва я переступила порог, он принялся орать, что я кусок дерьма, ничтожество и всё в таком духе. Мы орали друг на друга с минуту, а потом я, должно быть, ляпнула что-то не то, потому что он прижал меня к двери и врезал так сильно, что я три дня не могла открыть левый глаз.

Это был первый раз, когда он по-настоящему напугал меня.

И вот теперь…

Глаза отца были широко распахнуты и полны дикого страха. Тошнота подкатила к горлу, и я сдавленно ахнула, отшатываясь назад:

— Прости. О боже, пап. Прости меня.

Для худощавого мужика под полтинник он оказался на редкость шустрым. Он мигом отступил на кухню, схватил с плиты чугунную сковородку и выставил её перед собой обеими руками, точно оружие.

— Стой там, где стоишь, черт тебя дери, — выговорил он дрожащим голосом.

— Пап. — Слово застряло в горле. Он ведь знал, на что способен монстр внутри меня. Знал, что такие чудовища, как я, творили со своими близкими в прошлом. Здесь был совсем другой случай, но откуда ему было об этом знать? — Пап, я… мне жаль.

Он опустил сковороду, но из рук не выпустил. Ужас в его глазах сменился крайней настороженностью.

— Слушай, у меня просто выдался самый паршивый день в жизни, и… — Я запустила пятерню в волосы. — Черт. Это не оправдание. Я облажалась.

Сковорода с гулким лязгом опустилась на столешницу, и не успела я и глазом моргнуть, как он уже сгреб меня в охапку.

— Ладно тебе, Энджел-детка, я и сам хорош — не должен был вот так тебя обвинять. — Его руки держали меня с жилистой, мягкой силой. Он немного раздался в плечах и заметно поздоровел с тех пор, как завязал с выпивкой. Я могла бы без проблем вырваться, если бы захотела, но не стала.

— У меня ведь ни улик, ничего не было, — продолжил он глухим голосом. — Просто я жутко извелся, потому что ты вела себя совсем не как моя Энджел. Может, это из-за твоей этой… медицинской специфики. Я не знаю, что происходит, но что бы там ни было, просто знай: я люблю тебя и помогу всем, чем смогу.

Вина полоснула по мне своими когтями, пока я прижималась к нему.

— Спасибо, — прохрипела я, пытаясь сморгнуть слезы. — Прости. Я сама не знаю, что на меня нашло.

Ложь. Я прекрасно знала, что заставило меня отреагировать не думая, и это пугало меня до потери пульса.

— Всё будет хорошо, детка. — Его пробила легкая дрожь, пока он меня обнимал, затем он отстранился и выдавил заплаканную улыбку. — Так, погоди. Я знаю, что тебе надо собираться в кино, но у меня есть две вещи, которые точно вернут улыбку на это хорошенькое личико.

Я шмыгнула носом, пока он распахивал дверь платяного шкафа в прихожей. Он дотянулся до самого дальнего угла, а затем выпрямился, держа в руках пару резиновых сапог. Розовых резиновых сапог. Самого ядреного, выжигающего глаза розового цвета, какой я только видела в своей жизни. В довершение всего они были сплошь облеплены стразами и расписаны серебряными блестящими завитками — настолько аляповатыми, что я едва заметила оторочку из искусственного меха по верхнему краю. По крайней мере, я надеялась, что он искусственный. Иначе где-то по лесам бродит фиолетовый гепард, лишившийся куска своей шкуры.

— Я…

— Прежде чем ты хоть слово скажешь, — перебил меня отец, — ты должна знать: я купил их по какой-то безумной прихоти, решив, что тебе понравится, а потом понял, что это, пожалуй, легкий перебор. Но улыбнуться тебя заставит не это.

— Да? — слабо выговорила я. «Легкий перебор»? Да на этих резиновых сапогах был гребаный мех! Мех. На резиновых сапогах.

— Видишь ли, я купил их сегодня утром у палатки Тэмми на фермерском рынке. — Он усмехнулся, заметив, как я прищурилась. Шумная и кричащая Тэмми Элвуд работала барменшей в баре «Кастерс», и папа встречался с ней еще с тех пор, как я не уехала в Нью-Йорк. Сказать, что мы с ней не ладили — это всё равно что сказать, будто ковры на «Титанике» слегка отсырели. — А потом я случайно услышал, как эта сплетница трепалась с Мейлин из закусочной, заявляя, будто ты какая-то жуткая и чокнутая, раз возишься с покойниками. Я бросил её прямо там, не отходя от кассы.

— Но пап, вы же так хорошо ладили…

— Да всё к тому и шло уже хрен знает сколько времени, она вечно ныла, почему я не предлагаю ей съехаться, и строила намеки, как круто было бы провести медовый месяц в Кабо. — Он расплылся в улыбке, заметив, как меня передернуло. — Сегодняшнее утро стало последней каплей, переломившей спину этому верблюду. В конце концов, говорить, какая ты жуткая и чокнутая, имею право только я.

— И то верно. — Я улыбнулась и поцеловала его в щеку.

— Короче, я подумал, что в следующий раз, когда ливанет дождь, ты сможешь весело месить грязь в этих уродских говнодавах.

Рассмеявшись, я забрала у него сапоги:

— Это просто идеально.

Папа присвистнул:

— Блин, ну и страшилы же они, аж жуть берет.

— Они настолько уродливые, что просто отпадные.