Меня должно настораживать, что она имеет надо мной такую власть после десяти лет, в течение которых я выстраивал защиту вокруг сердца.

— Полагаю, сегодня все прошло хорошо с девочками? — спрашиваю я, выезжая с парковки у нового места работы Мэдди. Она все еще берет смены в пабе Моники, но сегодня вечером она только моя, и я собираюсь дать ей понять, как сильно скучал.

— Я думала, эта работа мне не понравится, но вот мы здесь, — признается она, и счастье светится у нее на лице. — Мы уже обсуждаем, чтобы после этого месяца удвоить мои часы.

Гордость разливается по груди.

— Я знал, что тебе понравится. А как ты смотришь на возвращение к танцам?

Одной рукой я держу руль, другой кладу ладонь ей на бедро, и через мгновение ее пальцы переплетаются с моими.

— Странно. Я думала, будет горько-сладко, но… — она пожимает плечами. — Я настроена оптимистично. Думаю, преподавание пойдет мне на пользу, даже если это не совсем то, что я представляла сразу после балетной школы.

— Твоя лодыжка полностью восстановится, — не раздумывая, я подношу ее костяшки к губам. — Прости, что это занимает больше времени, чем тебе хотелось, но я горжусь всем, чего ты добиваешься.

Восхищение распускается в груди и цепляется за сердце каждый раз, когда я на нее смотрю. В жизни я восхищался разве что родителями и парой футболистов. И уж точно никогда — кем-то настолько моложе меня.

Нежный румянец заливает ее щеки.

— Ты очень мне помогаешь, — почти смущенно говорит она. — Ты дал мне смелость и тот толчок, который был нужен.

— Это все ты, Мэдди. В тебе это всегда было.

— Да, но ты помог мне это вытащить, — настаивает она, и я не буду врать: это наполняет меня мощным приливом уверенности.

После травмы я бросил колледж и никогда не думал, что вернусь. Я не видел смысла в жизни, не мог найти цель, а потом брат сжег и то, что осталось. Месяцами я валял дурака в доме родителей, жалел себя и заглушал тоску выпивкой, пока отец наконец не сорвался.

Он дал мне неделю, чтобы привести себя в порядок, иначе я буду спать на улице.

И я привел. Я взял себя в руки.

Когда мы подъезжаем к ее дому, я жду в машине, пока она собирается, стараясь не думать обо всем, что сейчас происходит в моей жизни. Не выходит.

Я понимаю, что это безумие, в ту же секунду, как мне приходит эта мысль. Она никогда не согласится, да и спрашивать мне не следует. У меня нет на это права, когда мы всего лишь две растерянные души, идущие рука об руку в темноте и игнорирующие, куда мы идем. И, возможно, игнорирующие то, чего на самом деле хотим.

— Я вернулась, — говорит она, как всегда улыбаясь, ослепительно и чертовски красиво. Я почти говорю ей. Почти.

Но затем она сокращает расстояние между нами и громко целует меня в щеку. Когда я не реагирую, она тыкает меня в руку и смотрит теми самыми оленьими глазами, которым я не в силах сопротивляться, и прежде чем успеваю понять, что делаю, слова вырываются сами.

— Хочешь поехать со мной в мой домик у озера на этих выходных?

Она удивленно моргает. Нас уже двое.

— Ч-Что? — запинается она, явно ошарашенная не меньше меня самого тем, что я вообще это предложил.

И все же я киваю, потому что я, видимо, мазохист.

— Это всего в паре часов езды, — говорю я так, будто это вообще веская причина хотя бы задуматься об этом.

Ее пронзительное молчание издевается надо мной. Легкая атмосфера в машине меняется, и тяжесть ее несказанных слов ложится мне на плечи.

— Джеймс… — начинает она неуверенно.

Я сглатываю ком в горле, готовясь извиниться за то, что снова перешел черту.

— Мне кажется… мне кажется, нам нужно поговорить.

Черт возьми.

Несмотря на внезапный ледяной холод, разливающийся по телу, я все равно киваю.

— Ладно.

Она поворачивается на пассажирском сиденье так, чтобы смотреть на меня.

— Что мы вообще делаем?

Если это не вопрос века, то я не знаю, что тогда.

— А чего ты хочешь, чтобы мы делали? — спрашиваю я. Мне не хватает смелости дать ей настоящий ответ.

Мэдди не отвечает сразу. А когда отвечает, говорит последнее, чего я ожидал услышать.

— Я хочу, чтобы ты предупреждал меня, прежде чем уйдешь.

Воздух со свистом вырывается из моих легких.

— Почему ты думаешь, что я вообще могу уйти?

Боль, мелькнувшая в ее глазах, обычно заставила бы меня захотеть сломать челюсть тому ублюдку, который ее туда посадил. Только вот на этот раз этим ублюдком могу быть я сам.

Она слегка пожимает плечами, будто все это на самом деле не так уж важно.

— Все уходят. Рано или поздно. Просто… просто не делай это жестоко. Пожалуйста.

Мое сердце рассыпается вдребезги. Мой собственный ремень безопасности отстегивается, и, прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я уже держу ее лицо в ладонях, глядя ей в глаза. И этого все равно недостаточно.