Тем более что у нас и планов быть вместе нет.

Грейс, должно быть, считывает панику на моем лице, потому что тут же добавляет:

— Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас. Просто подумай об этом. Мы хотим для тебя только самого лучшего, Мэдди, и очень гордимся всем, чего ты добиваешься сама.

— Не сама, — выпаливаю я, не в силах это удержать.

— Именно сама, — настаивает она. — Мы с твоим братом всегда будем рядом и поддержим тебя, как только сможем, но решения ты принимаешь для себя, а не ради нас. Ты съехала в восемнадцать и с тех пор ни разу нас не подвела. Ты ответственная, самостоятельная и так хорошо заботишься о себе.

Сердце вдруг становится тяжелее.

— Я не подписывалась на сеанс рыданий сегодня, Грейси.

Она смеется.

— Ох, милая. Я просто рада тебя видеть, но все, что я сказала, — правда. Твой брат думает так же, мы об этом говорим. Мы знаем, что ты переживаешь из-за лодыжки и возвращения в балет, но уверены: ты добьешься всего, чего захочешь. Ты — Мэдди.

Ты — Мэдди.

Неужели все действительно так просто?

✽✽✽

— У тебя есть парень, Мэддси?

Я оборачиваюсь на девочку, сидящую на диване по-турецки и играющую на моем телефоне, пока я готовлю на ужин два омлета с сыром. Они не такие вкусные, как у брата — его кулинарное мастерство мне пока не покорилось, — но Лайла никогда не жалуется на мою готовку.

«Она согласится на что угодно, лишь бы провести с тобой время», — как-то сказала мне Грейс, имея в виду обожание племянницы, и тогда у меня просто растаяло сердце. Лайла — мой самый любимый человек на свете, так что, наверное, хорошо, что я тоже попала в ее тройку лучших.

Кладя первый омлет на тарелку, я чувствую, как желудок сжимается при воспоминании о сегодняшнем утре с Джеймсом и о прошлой ночи. Но что бы мы ни делали и ни говорили, реальность такова, что…

— Нет, Ли, у меня нет парня. А у тебя?

— Папа говорит, что мне нельзя встречаться, пока мне не исполнится тридцать, — заявляет она таким будничным тоном, что я не могу не запрокинуть голову от смеха. Очень похоже на моего брата.

Выливая на сковороду вторую порцию взбитых яиц, я говорю:

— Твой папа немного драматизирует.

— Мама так и говорит.

Мои губы дергаются в улыбке.

Мы не сомневаемся, что Сэмми живет и дышит нами, и любим его за это, но ему бы стоило немного расслабиться. Или сильно.

Когда ужин готов, я беру обе тарелки и сажусь на диван рядом с племянницей. Она убирает мой телефон, нетерпеливо облизывая губы, пока я ставлю перед ней омлет.

Мы едим молча, по телевизору идет мультфильм про принцесс, который мы смотрели вместе миллион раз, и вдруг Лайла выдает тем самым внезапным образом, который позволителен только детям:

— Папа сказал, что тебе грустно из-за того, что ты больше не танцуешь.

Еда переворачивается у меня в желудке.

— Он так сказал?

Меня это не задевает, потому что это правда. Лайла, наверное, спросила, а он не захотел врать дочери. Я могу это уважать.

Она кивает, доедая последний кусочек.

— Тебе можно грустить, Мэддси. Мама говорит, что плакать — это нормально, потому что значит, что нам что-то очень важно. Заботиться о чем-то — это хорошо.

Кто бы мог подумать, что эта ночевка превратится в сеанс рыданий с моей одиннадцатилетней племянницей? Только не я.

Я улыбаюсь ей неровной улыбкой.

— Твоя мама права. И да, мне было грустно, но сейчас мне уже лучше.

— Это хорошо.

Она тянется за стаканом воды, который я принесла ей раньше, делает глоток и предлагает:

— Если тебе снова станет грустно, ты можешь почитать одну из маминых книг.

Любить ее сильнее просто невозможно — сердце бы не выдержало. Она такая чуткая, такой драгоценный дар, настоящий ангел. Меня не перестает поражать, насколько она мудра не по годам. Ее эмпатии нет предела, и я ею восхищаюсь.

— Отличная идея, — говорю я. — Ты все еще читаешь ее книги?

Я знаю, что брат с Грейс часто читали их ей, когда она была младше, но не уверена, как у них с этим сейчас, когда я уже съехала.

Она тут же кивает.

— Да, я их люблю. Моя любимая — про моих дедушек.

Пересказ истории усыновления Грейс занимает особое место и в моем сердце.

— А ты знала, что она написала эту книгу для меня?

Глаза Лайлы расширяются.

— Да ладно.

— Ага.

Грейс написала свою книгу об усыновлении вскоре после того, как я в детстве начала ходить к психологу, чтобы показать мне, что я не одна и что она понимает, через что я прохожу. Это была ее первая книга в жанре библиотерапии, и я помню, как она говорила, что этот новый поворот в карьере ощущается правильным. Настолько, что с тех пор она и не переставала писать такие книги.

И так же, как ее истории изменили мою жизнь и повлияли на Лайлу, я уверена, они достигли множества других детей, которым это было нужно.