Его взгляд находит мой, пока он убирает прядь волос со шрама. Между нами пробегает электрический разряд, и он тут же отстраняется.

— Что было потом? — спрашивает он, воруя картошку фри с моей тарелки.

Я сверкаю на него взглядом и утаскиваю одну с его тарелки, отчего он смеется.

— Подключились социальные службы, и, если коротко, мама легла на реабилитацию, а я переехала к брату и Грейс — его нынешней жене. Мама пыталась забрать меня обратно, когда протрезвела, но, как оказалось, у меня была сильная тревога при разлуке с братом, так что решили, что мне лучше остаться с ним.

— Ты часто видишься с мамой?

— Не особо, — признаюсь я. — Мы… не очень хорошо поддерживаем связь, но недавно я ее видела. Ты знаешь.

Он кивает.

— Ты была расстроена в тот вечер.

— Была.

Я не хочу вдаваться в подробности и не вдаюсь. Он тоже не давит, и я ценю это больше, чем он может представить.

— Давай поедим, пока не остыло, — предлагаю я.

— У меня еще есть вопросы.

Я приподнимаю бровь с притворным весельем.

— А я-то думала, ты молчаливый ворчун. Откуси и я отвечу.

Он снова низко, хрипловато смеется, и это один из самых красивых звуков, которые я когда-либо слышала.

А еще от него мне приходится сжимать ноги, чтобы хоть немного унять неприятные ощущения, но сейчас я предпочитаю об этом не думать.

— Ну, твои вопросы, — напоминаю я, откусив пару раз от своего сэндвича. Его уже наполовину съеден. Вот же монстр. — Ты же говорил, что ешь медленно? — поддразниваю я.

Он смотрит на меня так, что я не могу понять, что это значит.

— Сегодня я очень голоден.

О боже.

Он продолжает:

— Но да, еще один вопрос. Ты переехала в Норкасл в восемнадцать?

— Да, ради балетного образования.

— И ты приехала одна?

Я пожимаю плечами.

— У школы были общежития, и я была только за. Я не хотела заставлять кого-то переезжать ради меня.

Я не стала бы снова менять чью-то жизнь ради себя.

— Это впечатляет, — говорит он. — Тебе не было страшно в таком возрасте одной переезжать в новый город?

— Я была в восторге.

Я улыбаюсь, вспоминая свой первый день.

— Я хотела только одного — учиться балету и быть лучшей, насколько смогу, так что мне было все равно, что придется уехать. Я вообще быстро нахожу друзей, как тебе известно. Мы с Грэмом сейчас практически неразлучны.

— Ну конечно, — сухо отвечает он, но при этом ухмыляется.

Он провожает взглядом картошку фри, которую я утащила с его тарелки и отправила в рот.

— Мы друзья, Джеймс?

Он доедает последний кусок сэндвича и запивает газировкой. Теперь его очередь воровать и он забирает не одну, а сразу две мои картофелины. Это война.

— Я не уверен, что хочу дружить с воровкой.

— Тогда ты, должно быть, сам себя ненавидишь.

Что-то мелькает в его взгляде, но он тут же моргает, скрывая это.

— Я не дружу со своими пациентами.

— С бывшими пациентами.

— То же самое.

— Но ты ведь отвозишь их домой после смены?

Он шумно выдыхает через нос, щеки заливает румянец.

— Ты — настоящее бедствие.

Я демонстративно хлопаю ресницами, просто чтобы его взбесить.

— Но я ведь еще и твой друг?

Он делает вид, что раздумывает.

— Только потому, что мне достаются бесплатные мандалы.

— Ну конечно.

И тут я понимаю: по идее, это должно казаться странным — вот так шутить с ним. Не так давно он едва ли говорил со мной больше пары слов, всегда держался строго профессионально, а теперь… Я почти могу поверить, что мы и правда друзья.

Или, по крайней мере, он не испытывает к моему обществу откровенной неприязни.

Следующий час Джеймс расспрашивает меня о балете и учебе в колледже. Говорить об этом уже не так больно. Не настолько. Он не затрагивает мои планы на будущее, связанные с балетом, и это помогает.

Я тоже спрашиваю его о том, что он изучал в колледже — физиотерапию, тут без сюрпризов, — и о том, как он рос в Норкасле. Разговор идет легко, и я не успеваю опомниться, как к нам подходит другая официантка с счетом.

— Я заплачу, — настаивает Джеймс, уже доставая кошелек.

— Убери это.

Не раздумывая, я тянусь рукой и накрываю его ладонь своей. Теплая, мозолистая кожа касается моей, и в животе поселяется что-то, очень похожее на волнение. Когда дышать вдруг становится сложнее, я отдергиваю руку.

— Я же сказала, что это за мой счет. Дай мне заплатить.

— Тебе не обязательно.

— Я хочу.

Он хмурится, но убирает кошелек в карман.

— Вредина.

— Ворчун.

В ответ он издает какое-то рычание, не совсем похожее на человеческое.

Я расплачиваюсь, пока он отлучается в туалет, и вскоре мы оказываемся на улице.

— Я отвезу тебя домой, — говорит он, закрывая за нами дверь бара, и холодный ночной воздух тут же обжигает мне нос. — Это не обсуждается.