Дорога до клиники сегодня кажется короче обычного, и по пути я в очередной раз убеждаю себя, что он, возможно, вообще этого не видел. Многие устают от приложений для знакомств и просто удаляют их, не стирая профиль. Анкета остается, люди продолжают свайпать, а владелец так и не узнает — потому что приложения больше нет на телефоне. Так ведь бывает? Я слишком боюсь гуглить.

Сжимая костыли чуть крепче, я здороваюсь с женщиной за стойкой регистрации и — очень, очень медленно — направляюсь к его кабинету. Мне все равно, если я опоздаю на пару минут. Я все еще жду, вдруг земля все-таки решит разверзнуться и поглотить меня.

После неловкого ужина с мамой в пятницу я думала, что в понедельник меня больше всего будет волновать осознание: мы с ней не стали ближе. Ни по сравнению с прошлым годом, ни с позапрошлым, ни с тем, что был до него. И хотя брат всегда поддерживал наши отношения, чувство вины грызет меня за то, что я не рассказала ему о той встрече. Я рассказываю Сэмми все, особенно когда речь о маме. Просто… уф.

Как сказать брату, что ты, возможно, больше не хочешь видеть мать, потому что ей понадобилось меньше часа, чтобы снова втоптать тебя в грязь?

Когда я вернулась за столик после короткого разговора с доктором Симмонсом, которого уже не было в баре, я сказала маме, что устала и вызову такси. Она не возражала и не предложила увидеться снова. Не скажу, что меня это расстроило.

Я точно не ожидала, что причиной моей тревоги станет именно это. Огромная ошибка, полный провал, из которого я не знаю, как выбираться. И выберусь ли вообще.

Но мне нужно успокоиться. Скорее всего, я все преувеличиваю.

По крайней мере, я так себе говорю — ровно до того момента, как захожу в его кабинет и воздух будто меняется.

Доктор Симмонс, который, как я теперь знаю, чертовски хорош в обычной одежде и у которого есть два кота, не смотрит на меня иначе или дольше обычного. Это лишь еще больше меня сбивает с толку.

Мне кажется? Это… электричество в комнате?

Наверное, просто нервы. Сейчас не стоит доверять собственным суждениям. Они, мягко говоря, никуда не годятся.

— Доброе утро, — говорит он. Без энтузиазма, но этого и следовало ожидать. Он что-то печатает на компьютере и, не глядя на меня, указывает на коврик для упражнений. — Начнем с растяжки.

Если я думала, что сеанс будет неловким, — я оказалась права на все сто.

Я болезненно осознаю каждый его вдох, давление пальцев на чувствительную кожу, напряжение его челюсти каждый раз, когда он собирается задать вопрос. Словно само признание моего существования — последнее, чего он хочет.

И, конечно, я совсем не умираю внутри, когда он касается моей спины, поправляя осанку во время одного из упражнений.

Доктор Симмонс избегает моего взгляда так же старательно, как и я его, и это лишь подливает масла в огонь моего подозрения: он знает про историю с приложением. В обычные дни он немногословен, и я не жду, что он сам поднимет эту тему. Но мысль сказать об этом первой крутится на языке — прошло всего пятнадцать минут, а я больше не выношу это напряжение.

Да, случившееся унизительно и, по большому счету, не моя вина, но внутри зудит потребность все прояснить. Я весь день боялась встречи, а теперь вдруг хочу об этом говорить? Похоже, я ударилась головой, когда сегодня проснулась.

На середине сеанса мы переходим к силовым упражнениям, и ему приходится касаться задней части моей лодыжки. На секунду мне кажется, что я сейчас потеряю сознание. Серьезно, я больше так не могу.

Больше всего на свете мне хочется извиниться за то, что я перешла невидимую границу и поставила его в неловкое положение, даже если, строго говоря, это сделала Бет. Но все равно, каждый раз, когда я представляю его лицо после уведомления, меня тянет к унитазу.

Есть только одна проблема. Одна мысль, которая заставляет меня остановиться. А что, если он действительно не видел уведомление? Что, если он больше не пользуется приложением, а я выставлю себя полной дурой на пустом месте?

Головная боль усиливается и становится совсем невыносимой, когда спустя полчаса он отпускает меня:

— На сегодня все.

У меня есть считаные секунды, чтобы решить. На сцене давление меня не пугает, но когда дело касается обычной жизни, обычных людей и настоящих слов… скажем так, мне бы не помешал курс по самоконтролю.

И потому я списываю свои следующие слова на отсутствие должной подготовки:

— Простите.

Медленно, слишком медленно, он поворачивает голову. Его взгляд приковывает меня к месту, и мне приходится сглотнуть комок, внезапно вставший в горле.

Ну что ж. Похоже, я это делаю.

Собрав остатки мужества, которые не успел сожрать мой страх, я выпаливаю все разом. К худу или к добру — поехали.