— Значит, дела у него идут хорошо, раз он может содержать и дочь, и сестру, — в ее голосе звучит горечь, будто сама мысль о том, что ее сын успешен, ей неприятна.

Я не знаю, что между ними произошло, из-за чего мама стала так плохо к нему относиться — или произошло ли что-то вообще, — но мне это не нравится. Я всегда буду на стороне брата, поэтому не собираюсь делиться подробностями его жизни.

— Да.

Если она встретилась со мной только для того, чтобы выудить крохи информации о Сэмми, из этого паба она уйдет сильно разочарованной.

— Как работа? — спрашиваю я, переводя разговор.

Это срабатывает.

— К счастью, хорошо. В моем возрасте трудно найти работу, но в ресторане мне пока нравится. Денег это приносит немного, но нормально — мы с Дейвом делим расходы.

Мы…

Еще одна головная боль начинает нарастать. Если они с этим Дейвом делят счета, значит, уже живут вместе. Неужели она снова позволяет мужчине управлять своей жизнью?

Я снова откусываю бургер и решаю проигнорировать этот комментарий. На конфликт у меня сейчас нет сил.

Может, встреча сегодня была ошибкой. Я правда рискую восстановлением лодыжки ради матери, которую почти не знаю? Ради матери, которая, похоже, ничему не учится?

Слова, сказанные ею четыре года назад, обрушиваются на меня, прежде чем я успеваю их остановить.

Ты никогда не давала матери шанса, Мэдди. Ты сама оттолкнула ее.

— Я рада, что у тебя все хорошо, — говорю я, отгоняя демонов в голове.

И это не ложь. Правда. Даже если она никогда не была идеальной матерью, она не плохой человек. Она не злая. У нее просто… есть проблемы. Было бы здорово, если бы она признала их и начала работать над собой — так же, как сделала это с алкоголем, — но решать не мне.

Я ем молча, пока она потягивает напиток и оглядывает паб, и думаю, о чем она сейчас размышляет. Возможно, ей странно, что я работаю здесь, в этом темном месте, пропахшем жареной едой и сосновым средством для мытья полов. Но у нее нет права судить. То, что у нее теперь аккуратные брови, еще не значит, что она поднялась на какую-то новую ступень жизни.

Мне становится стыдно за собственную осуждающую мысль — ровно на три секунды. Потом она открывает рот.

— Ты уверена, что хочешь здесь работать? — она снова оглядывается. — Это место выглядит… не знаю… сомнительно. Может, тебе стоит найти что-то другое, например, милую кофейню в центре?

Проглотив последний кусок бургера, я стараюсь не сорваться.

— В каком смысле сомнительно?

Я работаю в пабе Моники с девятнадцати лет, и да, он может выглядеть не слишком уютно, но до «сомнительного» ему далеко. Моника любит это место и всегда следит за тем, чтобы и клиентам, и персоналу было комфортно, безопасно и весело. За все время я ни разу не чувствовала здесь опасности, даже когда мужчины постарше перебирают с алкоголем и начинают флиртовать.

Я умею за себя постоять, Сэмми и Грейс об этом позаботились, и все здесь знают, что с персоналом лучше не связываться. Моника без колебаний вышвырнет кого угодно из одного из самых дешевых баров в городе, а это последнее, чего они хотят.

И мне больно, правда больно, что именно моя мать осуждает место, где я работаю. От брата я бы это еще поняла, но даже он согласился, что работа мне пойдет на пользу.

Так почему моя мать, человек, который меня почти не знает, вдруг делает вид, что знает, как для меня лучше? Советы сменить работу?

Это смешно. Было бы, если бы у меня хватало сил посмеяться.

— Он слишком далеко от всего, — объясняет она.

Я прикусываю язык и говорю только:

— В двух минутах отсюда станция метро.

Та самая станция, от которой до моей квартиры один квартал. Дорога сюда занимает не больше пятнадцати минут.

— Да, но я предполагаю, что ты заканчиваешь смену поздно ночью. Метро может быть опасным, там полно… странных людей, которые спят прямо там, и все такое.

Я мысленно считаю до десяти. Теперь она беспокоится о моей безопасности?

Где было это беспокойство, когда она оставила пустую бутылку алкоголя на полу, я споткнулась о нее и меня увезли в приемное отделение с разбитой головой?

Где оно было, когда она оставляла меня одну дома на часы, пока считала, что я сплю, и уходила выпить в бар за углом?

Но я снова прикусываю язык. Брат воспитал меня иначе — не срываться на людей, даже если мне кажется, что они этого заслуживают. Его здесь нет, но я все равно не хочу сделать что-то, что его разочарует, если он узнает. Я вполне допускаю, что мама могла бы позвонить ему и отчитать за то, «как плохо» он меня воспитал — будто забота обо мне изначально была его обязанностью.

— Моника это знает, — объясняю я, понимая, что мои слова пропадут впустую. — Она отпускает меня раньше, пока в метро еще относительно многолюдно.

Она поджимает губы, будто этого недостаточно, при том что Моника за два года проявила обо мне больше заботы, чем моя собственная мать за двадцать один.

— Не знаю, Мэдди. Все равно это звучит небезопасно. Может, ты могла бы сменить график, чтобы уходить засветло?