— Я работаю здесь неполный день, и основная часть денег — чаевые. Днем сюда почти никто не приходит, так что это не имеет смысла.

— А если…

Я не слышу продолжения. Мозг отключается, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме него.

Я не понимаю, как не заметила его раньше, но он здесь.

Прямо здесь.

И он смотрит прямо на меня.

Доктор Симмонс.

Черт. Черт. Черт.

Я отвожу взгляд, но уже поздно.

Он сидит с кем-то, кого я принимаю за друга, мужчиной примерно его возраста, и шок от того, что я вижу его без медицинской формы, слишком силен. Я не слепая. Я и так видела, что под формой физиотерапевта он крепкий, но сейчас это куда очевиднее. Черная футболка вот-вот лопнет, так она натянута на груди, а руки — больше моей головы.

Руки, к которым я прикасалась.

Сексуальный доктор Симмонс, похожий на модель, — зрелище, которого мне совсем не нужно было видеть.

Сексуальный — в объективном смысле. Разумеется.

Разглядеть его рот сложно: его частично скрывает короткая борода, да и в баре темно, но я готова поклясться — губы сжаты в тонкую линию. Прекрасно. Он зол.

Ну да, логично. Не думаю, что спектр его эмоций особенно широк.

— Мэдди? — мама машет ладонью у меня перед глазами.

Я моргаю.

— Прости. — Ничуть не жаль. По крайней мере, за то, что я выпала из разговора. — Мне… мне нужно в туалет.

Она странно смотрит на меня, но кивает, и я как можно быстрее хватаю костыли. Унизительно, осознаю я, уходя, что он меня видит. Снаружи. Когда мне вообще-то нужно отдыхать. Если в понедельник он как следует меня отчитаeт, я это полностью заслуживаю.

Проходя мимо туалетов, я толкаю плечом аварийный выход в конце бара и выхожу наружу. Темно, но сюда никто не ходит, кроме персонала во время перекуров. Я тоже выхожу на перерывы, хоть и не курю, просто потому, что несправедливо: они могут пару минут «убивать легкие» и отдыхать, а я — только работать. Нет уж. Если им можно избегать пьяных стариков пять минут каждый час, то и мне можно.

Я прислоняюсь затылком к кирпичной стене за спиной и глубоко вдыхаю через нос.

Мне стоило догадаться, что встреча с матерью будет непростой. А теперь еще и доктор Симмонс знает, что я игнорирую его указания. Замечательно.

К легким липнет паника — ощущение, с которым я слишком хорошо знакома и которого годами старалась избегать. Обычно успешно. За исключением того дня в клинике.

Это одна из двух вещей, которые я всегда скрывала от брата, — мои панические атаки. Просто чтобы не вешать на него еще один груз.

Выдох. Вдох. Ты на земле. Ты в безопасности. Ты можешь уйти от матери и вызвать такси, если захочешь. Никто не держит тебя здесь силой.

Осознание того, что у меня есть выход, обычно помогает. Но сегодня все дается сложнее.

Мне неприятно это признавать, и я не хочу целиком возлагать вину на нее, но и игнорировать свои чувства не могу.

Ее внезапная забота обо мне спровоцировала эту реакцию, и теперь грудь будто одновременно горит и тонет.

Я как раз думаю, как такое вообще возможно, когда задняя дверь открывается.

И выходит доктор Симмонс.

В темный переулок. Ко мне.

Черт.

Он ничего не говорит, но он меня видит. Я знаю это, потому что он отходит от двери и останавливается в паре метров от меня, засунув руки в карманы. Он не смотрит в мою сторону.

Его присутствие успокаивает нервы. А может, просто я не хочу опозориться и устроить еще одну паническую атаку при нем.

Как бы то ни было, мозг забывает о матери и выбирает сосредоточиться на куда более безопасной, и одновременно опасной, вещи. На его запахе.

Я столько раз чувствовала этот древесно-пряный аромат и свежий запах шампуня, что, кажется, смогла бы узнать его по одному лишь запаху — с закрытыми глазами и в толпе людей. И именно поэтому я подозреваю, что окончательно сошла с ума.

Невидимые часы между нами тикают, а он все еще молчит. Впрочем, я тоже. Мама, наверное, думает, что я заперлась в туалете или страдаю тяжелым запором, но мне все равно. Я предпочитаю стоять здесь, в тишине, рядом со своим физиотерапевтом в темном переулке.

— С тобой все в порядке?

Его голос заставляет меня вздрогнуть. Казалось бы, я уже должна была к нему привыкнуть — и я привыкла, просто не вне клиники. Он такой глубокий и хрипловатый, что ему бы стоило проверить голосовые связки.

Меня удивляет, что ему вообще не все равно и что он не начинает с моей лодыжки.

— Бывало и лучше. — У меня нет сил придумывать ложь.

Он не отвечает, и его мрачное молчание странным образом успокаивает. У меня возникает ощущение, что, как и Моника, он не задает лишних вопросов. А мне сейчас нужно именно это. Кто-то, кто просто… будет рядом. Послушает — и сделает вид, что я ничего не сказала. Полная противоположность моему брату. Я люблю его безмерно, но он бывает чрезмерно опекающим.