Я думал, злость придет из-за брата. Из-за человека, который должен был быть рядом со мной всю жизнь, который должен был стать мне лучшим другом, а вместо этого до сих пор пытается причинить мне боль.

Двенадцати лет открытой вражды ему оказалось мало — ему нужно больше.

И я жду — один удар сердца, второй, третий — когда нахлынет ярость. Желание сорваться, ударить его, врезать по лицу, что угодно.

Но единственное, что вызывает во мне его свадебное приглашение, — искренний смешок.

Я пропускаю момент, когда вся его осанка меняется, когда плечи напрягаются, а самодовольная улыбка исчезает с лица.

Я пропускаю, как он сжимает кулаки и как дергается мышца на щеке, потому что слишком занят тем, что смеюсь.

Над ним.

Над всем этим… чем бы оно ни было.

Цирком, если давать название.

— Ты какого хрена смеешься? — требует он, грудь ходит ходуном, будто он только что пробежал марафон.

Я качаю головой, все еще улыбаясь, и позволяю себе взглянуть на Эндрю, на старшего брата, по-новому.

И вот тогда я вижу все.

— Это жалко, мужик. — Я сам удивляюсь, что в голосе нет ни жара, ни злости, только это странное, почти приятное веселье. Я забираю приглашение из его руки, просматриваю его секунд пять, затем сминаю в кулаке и швыряю в ближайшую урну. — Вот. Там ему и место.

— Да что с тобой не так? — Он бросается вытаскивать бумажку, разглаживает ее пяткой ладони, пытаясь убрать заломы. Когда становится ясно, что ничего не выйдет, он поворачивается ко мне, и ярость в его глазах мне слишком знакома. — Пошел ты, Джеймс. Серьезно, пошел ты. Я пытался протянуть оливковую ветвь, но…

Моя легкая улыбка исчезает, но голос я не повышаю.

— Предельно ясно, что ты пытался сделать, и это приглашение не было оливковой ветвью. Это была неудачная попытка уколоть.

— Уколоть?

— Ты правда думал, что мне не насрать, если ты женишься на ней, Эндрю? Или если ты вообще женишься?

Горло неожиданно сжимается, и я чертовски ненавижу себя за это.

Я никогда не представлял, что скажу брату все это. А потом вспоминаю, как Мэдди справилась с возвращением отца спустя семнадцать лет. Какой она была смелой. Какой сильной.

И только благодаря ее силе я говорю:

— Ты для меня никто, Эндрю. И она тоже. Ты больше не мой брат — не после всего, что ты сделал.

— Я все еще твой брат, — раздраженно бросает он, делая шаг ближе. — Я вообще не понимаю, в чем твоя проблема. Я всего лишь приглашаю тебя на свадьбу и имею приличие сделать это лично.

Он что, под чем-то? Другого объяснения у меня нет.

— Приличие? — слово кислит во рту. — Если бы в тебе осталась хоть капля приличия, ты бы извинился за то, каким дерьмовым братом был всю свою чертову жизнь. Но для этого нужно признать, что ты сделал что-то не так, а я не жду от тебя такой зрелости в тридцать три года.

Он отпускает смятое приглашение, роняя его между нами, и подается ко мне, практически упираясь лицом. Его дыхание бьет мне в губы, когда он говорит:

— Мне не за что извиняться, — цедит он. — Тебя всегда волновал только футбол, к черту все остальное. Ты вечно стремился быть лучшим — в классе, в команде, в чертовой семье. И что с того, что я занялся твоей маленькой подружкой, пока ты рыдал из-за проваленной карьеры, которая все равно была бы отстойной? Уж у нее-то точно нет претензий.

— То, что я потерпел неудачу, не делает тебя победителем, — мой голос звучит ровно и отчетливо. — На самом деле ты один из самых жалких неудачников, которых я знаю.

Есть одна вещь в Эндрю, которая не изменилась с детства — помимо его мелочности. Его взрывной характер.

У меня до сих пор есть шрам на левой голени с тех времен, когда мне было четыре, а ему шесть, и он решил, что будет смешно посмотреть, что случится, если столкнуть меня с лестницы, потому что папа сказал, что сегодня я выбираю, что смотреть по телевизору.

Это был не первый раз, когда он толкал меня, бил, кусал или лупил кулаками. И, разумеется, не последний. И ладно, может, пару драк я начал сам, но я точно не искал их.

Зато я всегда их заканчивал.

Я всегда выпускал злость на поле, да и то ее во мне было немного. Но даже если бы было больше, бить брата сейчас, когда мы оба взрослые мужчины, — не вариант. Мы больше не пара незрелых приматов, черт возьми.

Но, похоже, это понял только я.

Я уворачиваюсь от его размашистого удара чисто по везению. Мозг еще не успевает решить, реально ли это, правда ли мой брат только что попытался ударить меня в лицо, как он бьет снова.

— Эндрю, — усмехаюсь я, в последний момент перехватывая его запястье. — Хватит.

Он не слушает. Другой рукой он толкает меня, я спотыкаюсь и врезаюсь в стол. Слышу, как что-то падает на пол, но времени разбираться нет — он снова пытается меня ударить.

— Да как ты смеешь, — почти орет он сквозь стиснутые зубы, вцепляясь мне в ворот рубашки.

Я хватаю его за предплечья и пинаю по ноге, пока он не отпускает меня, отрывая верхние пуговицы рубашки.