Поцелуй был яростным. Голодным. Эде оставалось лишь податься навстречу этой сокрушительной лавине. Он ни капли не напоминал те прежние мягкие, ноющие ласки. Те прикосновения были мольбой — сладкими, пьянящими поцелуями, призванными в чём-то её убедить. Сейчас же губы Кита сминал её рот с диким, исступлённым отчаянием. Он требовал. Его когти путались в её кудрях. С каждым новым поцелуем он прижимался к ней всё исступлённее, будто надеялся проникнуть глубже, чем позволяла смертная плоть. Эда изо всех сил вцепилась кулаками в ткань его дублета, чтобы не улететь в бездну. Прочь унеслись и ночной ветер, и шорох палой листвы, и безучастное око луны. На миг во всём мироздании не осталось ничего, кроме мест, где их тела соприкасались.

Она отстранилась, судорожно хватая ртом воздух. Он потянулся следом в тяжёлом, полупьяном дурмане, вновь поймав её губы. Кит переменил облик, даже не заметив этого — а быть может, и сам того не желая. Пепельно-серая кожа, взметнувшиеся витые рога. Глаза — свирепые и ослепительные, словно клокочущая магма. При виде его демонического лика ей безумно захотелось повалить его на землю прямо здесь и сейчас, но трезвый рассудок взял верх.

Эда коснулась ладонями его лица:

— Что это было? — выдохнула она в сладком ошеломлении.

Он смотрел на неё так, словно видел впервые в жизни.

— Ничто, — прошептал он хрипло. — И всё. — С видимой, мучительной борьбой Кит оторвался от неё, отчаянно пытаясь вернуть хоть крупицу власти над собой: — Я вернусь, мир’хан.

И он растворился в кружащемся вихре чёрных перьев прежде, чем она успела спросить, что значит это слово — мир’хан.

Оставшись в полном одиночестве перед склепом, зиявшим за её спиной тёмной, разинутой пастью, Эда собрала волю в кулак.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к царившему внутри мраку. Под самым сводчатым потолком тянулся ряд узких стрельчатых продухов. Они пропускали лишь скупые крохи лунного света — ровно столько, чтобы выхватить из темноты общие очертания усыпальницы. Разглядывать здесь было особо нечего: вымощенный плитами пол, осыпающаяся штукатурка стен. Вдоль полуразрушенного карниза вились древнеуэслийские письмена, неразборчивые в полумраке.

Внутри не было решительно ничего — кроме массивного каменного саркофага, горделиво возвышавшегося прямо посреди покоя. На его светлой каменной крышке покоилось высеченное изваяние святого Леорика. Эда подобралась ближе, отметив характерную раздвоенную бороду старца и струящиеся складки погребального савана. Одна рука святого покоилась на груди, вторая была умиротворяюще обращена ладонью наружу.

Она так увлечённо разглядывала выцветшие розовые и лазурные пигменты на камне, что едва не упустила главное: надгробная плита лежала слегка набекрень. Между крышкой саркофага и его основанием темнел узкий клиновидный зазор — как раз такой ширины, чтобы туда пролезли человеческие пальцы.

Эда резко втянула воздух сквозь зубы: на шершавом камне виднелись глубокие борозды, похожие на следы когтей. Перед мысленным взором мгновенно предстали исчадия и их смертоносные лапы. Так вот где он вас прячет.

Она провела пальцами по выбоинам — грубым и ледяным. Уперевшись сапогами в плиты, Эда попыталась унять испуганно колотящееся сердце. А затем навалилась всем телом.

Крышка сдвинулась, но подавалась туго и неохотно. Она глухо закряхтела от натуги. Надо было заставить Кита сделать эту часть работы. Дважды ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух и упереться поудобнее, но вскоре плита отошла настолько, что дальше двигать её было нельзя, не рискуя с грохотом опрокинуть каменного святого на пол. Тяжело дыша, Эда отступила на шаг и заглянула внутрь.

Там, где надлежало нерушимо покоиться бренным костям святого заступника, под ногами разверзлось бездонное чёрное зеркало, зияющее подобно провалу в преисподнюю. Узнавание обожгло ледяным разрядом. Эда судорожно вцепилась пальцами в бортик саркофага, боясь, что сейчас рухнет прямиком в эту пропасть. Призрачный лунный свет с трудом выхватывал из тьмы шипящих змей и колючие цветы, вплетённые в чугунную раму, но оскаленного клыкастого коня она разглядела мгновенно. Этот барельеф всегда внушал ей самый суеверный ужас. Теперь же он до боли напомнил ей Кита.

В желудке всё сжалось в тугой, тошнотворный узел. Они здесь. Она нашла их.

Но придёт ли он?

Осторожно, затаив дыхание, она протянула руку и коснулась полированного обсидиана. Стекло оказалось тёплым — в точности как прежде, словно его весь день продержали под полуденным солнцем.

— Мистер Ночь, я взываю к вам. — И после секундного колебания шепнула: — Пожалуйста.

Она до смерти боялась, что зеркало не признает её. Что дни разлуки и вмешательство Флориана превратили их в чужаков. Однако тёмная гладь тут же пошла рябью под её пальцами — смоляной, густой и столь пугающе знакомой.

Эда облегчённо выдохнула — и в следующую же секунду окаменела.

Голоса.

Она резко крутанулась на пятках к выходу. Нет. Только не сейчас!

Паника взметнула пульс до безумного звона в ушах. Обогнув саркофаг, она юркнула за каменную тумбу, подтянув колени к самому подбородку. Спустя удар сердца дверь усыпальницы с грохотом распахнулась настежь. Эда зажала рот ладонью. Кровь набатом стучала в висках. Дерьмо. Любому вошедшему сразу станет ясно, что здесь кто-то побывал — или прячется прямо сейчас. А бежать ей было некуда.

Тишина. А затем над сводами раскатился голос, который она ненавидела пуще всех на свете: