Боб остановился у тротуара и вышел. Вдохнул хороший, резкий ночной воздух. Прошёл в калитку двухэтажного кирпичного дома, втиснутого между одноэтажными соседями, отпер дверь съёмной двухкомнатной квартиры и попытался не замечать прогорклого запаха, поселившегося здесь ещё до него. Не включая света, повесил пальто и пиджак за дверью. Он прожил тут ещё слишком мало, чтобы научиться не слышать привычных шумов, а сегодня они доносились и из квартиры сверху, и из-за смежной стены. Сверху — ругань, слева — хип-хоп с дрожащими басами. В ванной соседей было слышно ещё лучше: звук шёл по трубам. Он плеснул в лицо холодной водой и, чистя зубы, разглядывал шишку на лбу. Уже проступала синева; за ночь синяк, хотелось надеяться, станет ещё заметнее. Он открыл зеркальную дверцу шкафчика над раковиной. Достал розовый блистер с таблетками. Нераспечатанный. По дате понял, что не принимал их с июля. Взвесил в руке. Помедлил. Убрал обратно, прошёл в спальню и лёг на кровать в темноте. Снял с полки за изголовьем пластиковый шар размером с бейсбольный мяч. Электронная игрушка «Радика 20Q». Ты озадачиваешь её чем-то конкретным, а потом нажимаешь «да» или «нет» в ответ на двадцать вопросов, появляющихся на маленьком дисплее. В девяти случаях из десяти она понимала, врёшь ты или нет. У Боба — в десяти из десяти, потому что ответом всегда была «бывшая девушка». Он решил загадать что-нибудь другое и выбрал «самоубийство». Через двадцать вопросов «Радика 20Q» сдалась. Боб подозревал, что это слово исключили ещё при программировании.

Он слушал звуки Филлипса. Смех на улице, сердитый крик, звон разбитого стекла, рёв мотора. Соседи, которых днём не слышно. За руганью взрослых он различил плач маленькой девочки. Тихий, но такой отчётливый, что заглушал всё остальное. Да, он хотел выбраться, сбежать от этой жизни, от самого себя — от Боба Оза. Но неужели он доставит им такое удовольствие? Нет, пока нет. Он сменит галс. Переключится на другую волну. Сменит то, на чём сосредоточен, имя, дату в паспорте, самого себя, всю жизнь. Но сильнее, чем будущее, он хотел изменить прошлое. Не всё, только своё собственное. Потому что прошлое — это всё. Кто-то ведь уже это говорил?

Он расстегнул рубашку и, снимая брюки, нащупал что-то в кармане. Достал. Визитка. Майк Лунде — таксидермист. Он подумал о той канарейке. Что за люди делают чучела из своих домашних любимцев?

Боб Оз закрыл глаза, глубоко вздохнул и приготовился к очередной бессонной ночи. И тут, пока он лежал, это наконец всплыло на поверхность. Вот что напоминала ему квартира Томаса Гомеса. Вот это. Его собственную квартиру. Пустота была та же.

14 Центр города, сентябрь 2022

Я стою, прижавшись лицом к витрине, и заглядываю в «Городскую таксидермию». В тёмном помещении едва различаю медведя, вставшего на задние лапы, и оленя с огромными ветвистыми рогами. До открытия ещё час, но с хозяином мы вообще-то договорились на другой день. Просто ехал мимо и захотел посмотреть.

Странная всё-таки профессия, думаю я: воссоздавать то, что когда-то было. Хотя несколько месяцев назад, когда мы разговаривали с таксидермистом, владельцем этой мастерской, он настаивал: он не воссоздаёт, а создаёт. Это не настоящее воссоздание, а вымысел. То, что рассказывает историю, помещая её в определённый контекст, в котором её можно прочувствовать, и потому иногда кажется правдивее холодных, разрозненных фактов.

И тогда я понял: именно этим я и занимаюсь в своей книге. Я таксидермист.

15 Таксидермия, октябрь 2016

Было девять утра. Боб стоял на узкой улице в центре города и смотрел на вывеску над входом в магазин.

«Городская таксидермия».

В витрине на задних лапах возвышался чёрный медведь, а вокруг, словно придворные, теснились птицы и всевозможные грызуны — надо полагать, представители местной фауны.

Когда он вошёл, над дверью слабо звякнул колокольчик. Но когда звон стих, а дверь за спиной закрылась, Боб понял, как здесь тихо. Тише, чем просто в отсутствие звуков. Могильная тишина, подумал он, оглядывая тела безмолвных животных. Олень, рысь. Оскалившая зубы росомаха. Несколько птиц. Насколько он мог судить, безупречные копии тех живых существ, какими они когда-то были. Он останавливался перед каждым по очереди. Совсем как живые. И словно каждому было что рассказать. Совсем не такие, как трупы, которые он привык видеть. Жертвы убийств: на лицах, бывает, остаётся страх или боль, но в остальном они больше скрывают, чем выдают, хранят тайны, которые ему по долгу службы приходится у них вырывать. Боб остановился перед совой; та смотрела на него в упор. И тут он понял: здешняя тишина вовсе не давит, она… умиротворяет. Освобождает. Бальзам для слуха и души.

— Доброе утро.

В дверном проёме появился улыбающийся мужчина с лысой макушкой, окаймлённой лавровым венком волос. На ходу он снимал латексные перчатки.

— Простите, что заставил ждать. Возился в мастерской с одной довольно сложной работой.

— Ничего страшного, — сказал Боб. — Майк Лунде?

— Да.

Боб показал удостоверение.

— Надо сказать, вы быстро, детектив… — Он наклонился и прочёл вслух: — …Оз?

— Так мой прадед переделал свою норвежскую фамилию. A-a-s-s. Произносится так же. По крайней мере, если верить нашим норвежским родственникам.

— Всё верно. Два «а» в норвежском читаются как «а» с кружочком сверху — Å.

— Вы говорите по-норвежски?

— Нет-нет. — Майк Лунде рассмеялся и покачал головой. — Про эту букву мне дед рассказал.