— Спасибо, не надо, — сказала она. — Ты что здесь делаешь?

— Тебя жду.

Внутри у неё что-то шевельнулось: воспоминание, давний страх, который так до конца и не умер.

— Потому что?

— Потому что хочу извиниться.

— За что?

— За то, что я мудак.

— Ты не был мудаком.

— Нет?

— Расплатился, ни с кем не подрался. По моим меркам это значит, что не был.

Он улыбнулся.

— Ладно, может, и не был, но вообще-то я мудак. Это у меня почти постоянная величина. Хотя бы за это извинюсь.

К своему удивлению, Лиза заметила, что и от его слов, и от смиренной улыбки ей стало спокойнее. Не красавец, пожалуй, но когда улыбается — вполне ничего. Какое-то обаяние в нём есть. Может, и днём было, просто за стойкой она такие сигналы не ловит.

— Так что, — сказал он, отлепившись от машины. — Может мудак сегодня загладить вину и подвезти тебя, Лиза?

Он, должно быть, заметил её короткое колебание: в следующую секунду с преувеличенно галантным жестом открыл перед ней пассажирскую дверь.

Она коротко усмехнулась.

— После нашего разговора с чего ты взял, что я рискну принять твоё предложение?

— Твоё чутьё на людей, — сказал мужчина. Боб. Неизвестно почему она запомнила имя. Наверное, потому что короткое. Она посмотрела в обе стороны улицы. Ни одного такси. Если ждать следующего автобуса, сестра на свой уже не успеет. Она чувствовала давний страх. Он подавал голос, но негромко. И ещё из подслушанного в баре телефонного разговора она поняла, что он полицейский.

— Ладно, — сказала она. — Только без фокусов.

Он показал ей раскрытые ладони и, улыбаясь, пошёл вокруг машины.

— Ну? — спросил он, когда она назвала адрес и они миновали первый светофор по дороге на юг в странном, но не особенно неловком молчании.

— Что — ну?

— Что у тебя на душе?

— Я думала, это у тебя что-то на душе.

— Теперь мы поменялись местами. Я твой водитель и личный поверенный.

Она улыбнулась.

— А если у меня нет проблем?

— Есть, моя госпожа, ещё как есть.

— Да? Например?

— Ты крепкая, но испугалась, когда я сказал, что жду тебя. Работаешь за стойкой, и там не видно, что ты хромаешь, но на бегу этого не скроешь. Наверное, тебе трудно решиться на серьёзные отношения: боишься, что тебя опять подведут.

Она вздохнула.

— Я не прав? — спросил Боб.

— Наверное, прав. Просто мне так надоели мужчины, которые думают, что поверхностный психоанализ откроет им путь к женскому сердцу. И к молнии на её брюках.

Дальше ехали в молчании, теперь уже чуть более тягостном. Лиза заметила пластырь на костяшках руки, лежавшей на руле.

— Ты всегда так сурова к своим поклонникам? — спросил он.

Лиза снова вздохнула.

— Так вот что происходит? Ты за мной ухаживаешь? И если да, то ты всегда выслеживаешь своих жертв?

Она увидела, что задела его, и пожалела о своих словах. Ну почему ей вечно надо что-то ляпнуть? Человек везёт её домой, его только что бросила женщина, ему хочется утешения. Неужели ей — уж ей-то — так трудно это понять?

Тихо играло радио. Эммилу Харрис пела спрингстиновскую Tougher Than the Rest. Может, плейлист с его телефона. Ладно, за это ему дополнительные очки.

— Ну хорошо, — сказала она. — Отец моего сына взял и ушёл от меня. У меня обнаружили редкую болезнь, которая пожирает кости. Она частично разрушила мне бедро, и никто не верил, что я когда-нибудь снова смогу ходить. Он просто не справился: новорождённый ребёнок, жена-инвалид. И сбежал. Понять нетрудно.

— А простить и забыть, наверное, труднее?

Лиза смотрела в окно. Скорей бы дождь. Она всегда любила дождь, сама не знала почему. Может, в ней говорила деревенская кровь. Может, дело было в очищении. А может, она просто любила дождь.

— Ты прав, когда мне было тринадцать, меня пытался изнасиловать один тип, который меня преследовал. — Она глубоко вздохнула. — Так что три из трёх. Поздравляю.

Молчание. Только Эммилу.

— Хочешь поговорить о…

— Нет, — перебила она.

— …чём-нибудь поприятнее?

Они ехали.

Она засмеялась. Он покосился на неё и тоже начал смеяться.

— Моих жизнь поломала, — пробормотала она, а он прибавил звук: уже другая женщина пела, мол, хватит ныть, лучше посмейся. И Лиза начала рассказывать. Немного, не всю историю — просто о детстве и родителях. Обычная белая семья среднего класса, с надеждой смотревшая в восьмидесятые, — а потом всё пошло к чёрту.

— Отец потерял работу. Пришлось переехать туда, где дешевле, а там соседи на работу не ходили, но получали в виде пособий столько же, сколько отец зарабатывал, надрываясь на всяких случайных работах. Он сказал, что пришлось потратить все деньги, которые они откладывали мне на колледж: я ведь была умная, знаешь. А в итоге мы потеряли всё, пока богатые становились ещё богаче. И никто, похоже, толком не понимает, как это произошло.