— Немного тише, куколка, — говорит он сдавленным голосом мужчины, ведущего беспощадную битву с собственным удовольствием.

Прикусываю губу до вкуса крови, но мне удаётся сдержать экстатический рёв, который словно рождается гораздо глубже, чем расположены голосовые связки.

— Я так близко, — мяукаю я, крепко зажмурившись, экстаз спиралями пронизывает тело.

— Хочешь кончить для меня? — хрипло спрашивает Эйнар.

— Да!

Его рука покидает мои волосы, и, обхватив меня за бедро, он тянется к клитору.

— Хочешь кончить на моём хуе и моей руке?

— Боже, да!

Я мычу, предвкушая блаженство дополнительного трения. Но вместо того, чтобы тереть, как я ожидаю, Эйнар зажимает бутон между пальцами.

Сильно.

Боль затмевает удовольствие и разрушает нарастающий оргазм. Я шиплю, а затем возмущённо вою, слишком раздосадованная, чтобы произнести слова.

— Скажи, что больше никогда мне не откажешь, — голос, гнетущий, словно надвигающаяся ночь, замораживает воздух вокруг меня.

— Что?

Медленно и мучительно он выходит из меня, и ноги едва не подкашиваются.

— Обещай, что больше никогда мне не откажешь. Пока не пообещаешь, я буду отказывать тебе. Каждую ночь буду доводить до самого края, только чтобы оттащить обратно. Снова и снова.

Именно тогда он начинает дразнить мой клитор так, как я жаждала раньше, мучая близким, но недосягаемым, словно мираж, блаженством.

— Вы садист!

— Да. Пока не дашь слово, я буду мучить тебя с тем же удовольствием, с каким доставлял бы тебе наслаждение. Выбор за тобой.

Он проводит головкой по моим интимным складкам, покрывая её влагой моего возбуждения.

— Да господи! Обещаю! Теперь трахните меня уже.

Его ладонь с резким хлопком обрушивается на моё бедро, и удар обжигает нервные окончания скорее неистовой потребностью, чем болью.

— Так ты со мной разговариваешь? Обещаешь что?

— Сэр, обещаю, я больше никогда вам не откажу.

Одобрительно мыча, Эйнар входит в меня целиком, затем плавным круговым движением прижимается бёдрами к моим.

Всё у меня внутри превращается в пену. Затем пена шипит и вырывается из меня криком полной капитуляции. Остановить его невозможно.

Он перестаёт двигаться с досадливым стоном. Отступает, снова почти выскальзывая из моей интимной хватки, крепко удерживая ладонями за ягодицы, чтобы пресечь любую попытку бунта.

— НЕТ! Я обещала! Не останавливайтесь, пожалуйста, вы же знаете, я не выдержу…

— Нет, но нам и правда нельзя позволять тебе так кричать, — говорит он и без особых церемоний затыкает мне рот куском ткани.

По текстуре и смутно интимному запаху я понимаю, что это моё бельё, и смакую его вкус унижения.

— Вот моя хорошая девочка. Теперь можешь быть свободной.

Его руки снова на моих бёдрах, и наконец он больше мне не отказывает — разве что себе самому, ведь он не спешит, раз за разом доводя меня до удовлетворения, пока я не начинаю неудержимо дрожать на грани сознания и беспамятства. Каждая клеточка моего тела существует лишь ради мощных потоков, расходящихся от места нашего соединения, и наша связь остаётся единственной нитью, удерживающей меня во внешнем мире.

— Так… что на тебя нашло? — спрашивает Эйнар некоторое время спустя, когда мы лежим рядом на неровной земле с редкой растительностью.

Ноздри щекочет запах сырой земли. Я прислушивалась, ожидая уханья совы, но больше его не слышала. Возможно, птица улетела. Ночь тёмная, и, хотя воздух по-горному свеж, отсутствие света делает его густым, интимным, обволакивающим, словно кокон.

— Ну… — тяжело вздыхаю, обдумывая ответ. — Скажи, только честно, пожалуйста. Между нами для тебя бывает ощущение пустоты? Оттого, что всё это бесплодно, понимаешь… с точки зрения природы?

Моя голова лежит у него на плече, и я скорее чувствую, чем вижу, как он шевелится, резко взглянув на меня сверху вниз.

— Эм, Рен, насколько я помню, я вообще-то стараюсь сделать так, чтобы ты не забеременела, — он немного неуверенно запинается. — Ну, тем, что… достигаю собственного финала снаружи…

— Я в курсе, — сухо заверяю я его. — Но тебя не беспокоит, что в этом, по сути, нет необходимости? Что мы, скорее всего, никогда не сможем вместе создать новую жизнь?

— Думаю, мы скорее разрушительная сила, девочка моя. Оба.

— Я серьёзно. Разве иногда это не кажется бессмысленным без цели, для которой предназначено?

Он приподнимает меня так, чтобы мы могли говорить лицом к лицу, хотя я различаю лишь блеск его глаз.

— Рен, — с нажимом говорит он, — не знаю, как ещё это выразить… За всю мою жизнь, в которой мне на многое было похуй, ни на что мне ещё не было настолько похуй, как на это.

Я не принимаю его слова легкомысленно. Как бы ему ни нравилось вытягивать из меня похабщину, сам он в разговорах со мной почти не ругается. А если ругается, то для убедительности.

Я с сомнением киваю, не зная, видит ли он это.