— И потом, цель, для которой предназначено? Да брось. По мне, ребёнок был бы в лучшем случае побочным результатом того, что между нами. Совсем не целью. Нет, послушай, — почувствовав, что я собираюсь возразить, он находит рукой моё лицо и прижимает палец к губам, заставляя замолчать. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но даже в природе дети — лишь результат удовлетворения потребности. А не сама её цель.

— Угу-угу, — раздаётся прямо над нами, словно в подтверждение слов Эйнара. Сова даёт знать, что до сих пор здесь.

— Я не такой, как Петр. Смотреть на тебя и видеть лишь единственное, чего ты не можешь, — всё равно что смотреть на Сикстинскую капеллу и видеть только здание. И это говорит лишь о том, кто смотрит. Не о тебе.

Он кладёт ладонь мне на низ живота, туда, где под одеждой скрыт шрам. Я подавляю желание сбросить её, понимая, что Эйнар выбрал именно это место не случайно.

— Ты завораживаешь, Рен, ты единственная в своём роде. Почти с первой встречи я понял, что ты такая же, как я. Волк среди овец.

Я чувствую его улыбку где-то чуть выше уголка моего глаза.

— Без тебя мир был серым, а теперь в нём есть краски. Вот что для меня важно.

Становится холоднее, и я прижимаюсь к нему теснее. Он тут же крепче обнимает меня, согревая теплом собственного тела.

— Я никогда тебе не рассказывал, но моя мать ушла вскоре после моего рождения. Вернулась в Норвегию и больше не приезжала. После развода ни разу не попыталась связаться с отцом. Ни разу обо мне не спросила.

— Ох, Эйнар, мне так жаль, — я приподнимаюсь на локте и целую его, не обращая внимания на землю и камешки, впивающиеся в предплечье. — Теперь мне стыдно за каждый раз, когда я жаловалась тебе, что никогда не знала отца. Почему мне даже в голову не пришло, что у тебя всё могло быть хуже?

Эйнар издаёт неопределённый горловой звук, выражая своё спокойное отношение к этой теме.

— Я хочу сказать, что на собственном опыте убедился: появление ребёнка всегда ставит отношения под угрозу, всегда их меняет, — он на секунду замолкает, задумавшись. — Зачем рисковать тем, что уже совершенно? Всё удовольствие, которое я могу получать с тобой, никогда не сталкиваясь с последствиями своих действий. Вся страсть, которую никогда не погасят обременительные потребности её собственных плодов…

Произнося последние две фразы, он начинает дышать медленнее, меняет позу, всё его тело напрягается, когда он целует меня с необычной нежностью, а руки находят мои бёдра.

— Если бы только не было чего-то такого притягательного в том, чтобы стать мужчиной, который наконец даст тебе то, чего ты больше всего хочешь, — он глубоко вдыхает, и я чувствую, как он замирает в темноте, словно человек, принимающий судьбоносное решение. — То есть… я готов попробовать. Если тебе нужен тот крошечный шанс, который я могу дать?

Я застываю, сердце ускоряется, в горле внезапно пересыхает, нереальность его предложения обрушивается на все мои чувства.

— Ты серьёзно?!

— Всегда.

— Но ты же только что сказал…

— Я знаю, что сказал.

— Но ты ведь понимаешь, насколько это маловероятно!

— Я не об этом спросил.

— Даже если бы это случилось, это было бы так опасно.

— Боюсь даже думать. Но хочу, чтобы выбор был за тобой.

— А если невозможное всё-таки случится и я сразу забеременею? Я нужна тебе для зачисток!

Эйнар тяжело выдыхает с преувеличенным нетерпением. Хотя я не могу толком разглядеть его лицо, представляю выражение. Приподнятые брови, глаза, как всегда, острые и проницательные, и лёгкая улыбка в уголках рта.

— Ты хочешь этого или нет, Рен? Только это тебе и нужно решить, всё просто. Об остальном позабочусь я, что бы ни случилось.

Ответ вертится на языке, и всё же я медлю. Да, я хочу этого, чёрт возьми, хотя знаю, что не должна. Не только потому, что мы с Эйнаром знакомы недолго. И даже не потому, что, как я только что заявила той неряшливой женщине в красном, намеренно беременеть во время худшей пандемии в истории совершенно безответственно. С лицемерием я смогу жить. Нет, главная причина, по которой я должна отказаться, — я знаю, знаю, что в моих обстоятельствах надежда может привести лишь к разбитому сердцу. Я должна сказать «нет»…

— Мой ответ — да, — вместо этого говорю я, одновременно ликуя и смиряясь. — Да, я приму любой шанс, какой только могу получить.

Он очень тяжело выдыхает, дыхание дрожит, и его поза меняется, выдавая тревогу человека, который понимает, что сейчас произойдёт то, чего он боялся.

— Это почти невозможно, — я провожу ладонью по его лицу. — Мой хирург сказал, что, скорее всего, ничего не получится даже с помощью современной медицины, не говоря уже о том, чтобы без неё.