Он садится на землю и усаживает меня к себе на колени. Я сворачиваюсь у него на груди, словно кошка, крепко вцепившись в ткань рубашки и пытаюсь сдержать рыдания.

Проходит несколько минут, прежде чем предсмертные судороги умирающего наконец прекращаются. Тем временем сдержанные всхлипы Моники переходят в вой, похожий на сирену, и мы оба бросаемся к ней, пытаясь успокоить. Когда это отчасти удаётся, мы поднимаем её, поддерживая с двух сторон (очень неловко и неровно), и, оставив трупы и бельё, ведём обратно в поселение. Из-за деревьев, через поляну и в деревянные ворота, которые жалобно скрипят, открываясь.

Сразу за ними стоит Альберт, расхаживая и нервно затягиваясь сигаретой из нашей недавней добычи в горном приюте, кишевшем фуриями.

Он останавливается, когда охранник закрывает за нами ворота, бросает сигарету на землю и топчет её. Красное лицо жёстко застыло.

— Что, сука, случилось?!

Моника заметно сглатывает, делает неуверенный шаг вперёд и рассказывает ему дрожащим голосом, прерываемым всхлипами.

Лицо Альберта из ярко-красного от волнения становится белым от страха, а затем багровым от ярости. Мне всё тревожнее от одного взгляда на него. Эйнар обнимает меня за талию и крепко удерживает, без слов давая понять, чтобы я не вмешивалась.

— Как ты смеешь так рисковать жизнью нашего ребёнка, женщина?! — выплёвывает Альберт со своим акцентом с округлыми гласными, жёстко выговаривая слова из глубины горла.

Он решительно подходит к Монике и останавливается в нескольких сантиметрах, их глаза на одном уровне, из узкой неровной щели его рта летят брызги слюны, попадая ей на лицо.

— Никуда не ходи, не спросив меня! Я для тебя ничего не значу? Наш ребёнок для тебя ничего не значит?!

Я слышу звук раньше, чем успеваю осознать движение его руки, ударившей её ладонью по лицу. Моника пошатывается, но ничего не говорит и не выглядит удивлённой.

Моя кровь превращается в лаву, которая, клокоча от негодования, извергается изо рта самыми грязными ругательствами, какие я могу придумать на всех известных мне языках. Я пытаюсь броситься вперёд, но Эйнар крепко держит меня, не позволяя этого сделать.

— Это действительно необходимо, Альберт? — его стальной голос прерывает мою вспышку. — Едва ли девушки виноваты, что на них напали из засады.

— Не твоё дело, парень, — отрезает Альберт. — И ты тоже заткнись! — он поворачивается ко мне. — Заткнись, или она поплатится за то, что выбрала себе в подруги такую сквернословку. Мы уходим.

Схватив Монику за руку, он утаскивает её прочь.

— Вот свинья, — зло захлёбываюсь я словами, словно неисправный двигатель. — А ты! Почему ты, блядь, не вмешался?

Отвечая, Эйнар не смотрит на меня. Вместо этого он словно всецело поглощён охранником у ворот, который медленно и скучающе разминается на самодельном деревянном помосте, позволяющем видеть поверх ограды.

— Ну, моя собственная реакция тоже была не слишком достойной, когда я нашёл тебя у ручья, — рассеянно отвечает он. — Не уверен, что мне стоит его критиковать.

Его взгляд всё ещё прикован к охраннику, который теперь стоит на одной ноге, удерживая вторую вытянутой позади себя. Остатки моего терпения стремительно тают.

— Это другое, ты меня не ударил! Как ты можешь так спокойно к этому относиться?

Пытаясь заставить его встретиться со мной взглядом, я толкаю его обеими вытянутыми руками. К моей досаде, он не сдвигается ни на сантиметр, но наконец смотрит на меня с выражением одновременно серьёзным и насмешливым.

— Потому что я знал, — признаётся он с тяжёлым вздохом. — Я и раньше видел, как он даёт ей пощёчины.

Эти слова — словно ведро ледяной воды, выплеснутое мне в лицо.

— Что? Ты знал? И ничего не сделал?

Его глаза снова избегают моих, но хотя бы не возвращаются к охраннику и его йоге.

— Альберт считает, что предоставление женщинам равных прав было величайшей ошибкой современности. Что именно это стало переломным моментом, а всё, что пошло не так впоследствии, — прямым следствием… По его мнению, теперь у нас есть возможность исправить мир, вернувшись к традиционным семейным ценностям и радикальному патриархату. Он считает, что мужчины должны стоять выше женщин, что естественно в силу их физического превосходства. Они должны требовать послушания и наказывать за его отсутствие любым способом, какой сочтут нужным. И теперь, когда его больше не ограничивают законы, ничто не мешает ему жить согласно своим убеждениям.

Я закрываю лицо ладонями, тяжело дыша через нос.

— Видишь ли, любимая, сейчас людям даёт надежду лишь мысль о том, что общество, которое возникнет из пепла, будет ближе к их желаниям. Думаю, все мы так или иначе хотим, чтобы всё было не так, как прежде.

Я опускаю руки, чувствуя, как мышцы вокруг рта стягивают его в оскорблённую усмешку.

— О, и, полагаю, твои желания совпадают с желаниями Альберта, да? Иначе почему ты это терпишь?!