— Видишь ли, пока мы сидели с этим ублюдком, мне пришло в голову, что с восстановлением государства — ну, какое уж есть — восстановят и институт брака…

— О? — хмурюсь я, не понимая его слов, пока мгновение спустя не повторяю уже совершенно другим тоном: — О-о-о!

— Ты должна понимать. Учитывая сомнительную легитимность Сантини и состояние мира, этот брак будет не совсем официальным. Вполне возможно, его никогда не признают в Исландии или любой другой стране. Но не думаю, что это так уж важно.

Глубоко вздохнув, Эйнар поднимает глаза, и его ясный голубой взгляд встречается с моим. Я остро ощущаю трепет собственного сердца, словно внутри меня заперта маленькая колибри, бьющаяся крыльями о рёбра.

— Для меня важно то, что наконец у меня появилась возможность вернуть тебе долг.

— Ты мне ничего не должен, Эйнар, — говорю я и несмело касаюсь его руки.

— Нет, должен, — возражает он, решительно сжимая челюсти, и по этому знакомому признаку я понимаю, что спорить бесполезно. — Я должен дать тебе возможность сказать мне «нет», без обязательств перед друзьями и без угроз с моей стороны.

Несмотря на то что мы высоко в горах, ветра почти нет, прохладный воздух безмятежен и неподвижен.

— Эйнар… — открываю рот, чтобы успокоить его, но он перебивает меня с упорством бульдозера с неисправными тормозами:

— А перед собой я обязан поверить, что ты скажешь «да», даже если я дам тебе возможность сказать «нет».

Он снова вдыхает, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Я никогда не перестану думать о дне нашей встречи. Сначала я решил, что самое необыкновенное в тебе — твоя красота. Она привлекла моё внимание, но не заинтриговала. Подумать только, я ведь чуть не ушёл! Но потом ты включила музыку, я обернулся — и вот она ты! Настоящая ты, — он задерживается голосом на этом слове, и я вздрагиваю, хотя мне вдруг становится очень тепло. — И ты стреляла в этих заражённых так, словно родилась, чтобы убивать, и танцевала между выстрелами, превращая всё в представление… для меня, и оглядывалась через плечо, проверяя, смотрю ли я… С того мгновения ты стала для меня тем же, чем для сороки — сверкающее бриллиантовое ожерелье. Мне необходимо было обладать тобой. Я бы никогда не позволил тебе уйти. Я бы сделал что угодно, чтобы ты стала моей, — такое, чего, надеюсь, ты даже представить себе не можешь.

Слова льются из него, словно вода из прорванной плотины, пока ему не приходится прерваться, чтобы вдохнуть.

— Эйнар Андерсен, ты хочешь сказать, что это была любовь с первого взгляда? — поддразниваю я его, воспользовавшись паузой.

— Ха! — восклицает он, качая головой. — Ничего более далёкого от любви и представить нельзя. Нет, это было тёмное, собственническое чувство. Это было как… Знаешь те индейские племена, которые ели плоть врагов, веря, что это сделает их сильнее?

Я немного неуверенно киваю, совершенно сбитая с толку и немало встревоженная таким сравнением.

— Для меня это было чем-то похожим. Желание той же природы. Я хотел стать сильнее, вторгаясь в тебя и овладевая тобой, подчиняя своей воле. Пожирая тебя.

Я сглатываю, не зная, что сказать. Опускаю взгляд на грудь Эйнара, больше не в силах выдерживать напряжение прямого зрительного контакта.

— Любовь пришла вскоре после этого, — мягко заверяет он меня, заметив выражение моего лица. — Возможно, даже той же ночью. Всё началось с восхищения, когда ты рассказывала о своём путешествии на Корсику, совершенно не осознавая собственной стойкости. И пока ты говорила, я понял, что никогда не встречал человека с более богатым внутренним миром. А ещё позже, когда ты лежала рядом со мной так, словно всегда там и была, я понял, что твоё место — со мной. Это было инстинктивное знание, такое же, как понимание того, что я погибну, если брошусь со скалы.

Я снова поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, искренними и прозрачными, словно два горных озера. Румянец сошёл с его щёк, и, когда он вдыхает, дыхание дрожит от волнения. Он берёт обе мои руки в свои. И опускается на колени.

— Эйнар, пожалуйста, тебе правда не нужно так стараться. Не ради меня… — протестую, чувствуя себя виноватой в его волнении, и размах этого жеста смущает меня не меньше, чем трогает.

— Я ожидал, что ты скажешь что-то подобное, девочка моя, — его голос слегка дрожит, но на обращённом ко мне лице появляется слабая улыбка. — Знаю, ты невысоко себя ценишь. При всём твоём безмерном мужестве и достоинстве, твоём бескорыстии и уме, при всей твоей непоколебимой верности своим принципам ты добра ко всем, кроме самой себя. Ты любишь меня неистово, но не считаешь себя достойной такой же любви. Ты понятия не имеешь, чего сто̀ишь. А я знаю, и с этого дня больше всего на свете я хочу наконец подарить тебе жизнь, которой ты достойна.