Возбуждение пронзает меня с такой силой, что кровь вскипает. Под горой мы, собственно, подразумеваем первую ровную площадку на подъёме на соседнюю гору Оро. А точнее, скальный выступ, укрытый ольховой рощицей, который мы обнаружили, когда впервые поднялись туда после смерти бедного Лукаса. Мы ходим туда не только ради романтики секса под открытым небом. И не ради того, чтобы ощутить, как прохладный горный воздух покусывает обнажённую кожу. Нет. Мы ходим туда, чтобы нас никто не услышал. А значит, простая фраза Эйнара обещает мучительно неистовую близость, божественную, но сводящую с ума. Не менее мучительно знать, что она предстоит, но ждать её целый день… Эйнар это прекрасно понимает и всё равно намеренно заставляет меня ждать.

Дразнишь ты — дразню и я, дорогая, — словно говорят его блестящие глаза. Играешь с огнём — обожжёшься.

После ухода Эйнара я ещё некоторое время остаюсь в домике. Умываюсь и варю кофе на плите в гейзерной кофеварке — всё благодаря самым желанным достижениям Сантини в восстановлении страны: водопроводу и электричеству.

Я пью кофе, пока чищу камин. Высыпая последний совок золы в мусорное ведро, замечаю свой лук, забытый у двери домика рядом с вешалкой. Смотрю на него с лёгкой тоской, как смотрела бы на открытку от друга, которого давно не видела. Чёрный металл грозно блестит, как и прежде. Соскучившись по ощущению его мощи в своих руках, я обещаю себе пойти на стрельбище, как только закончу все дела.

Это наконец заставляет меня выйти из дома. Чем скорее я закончу, тем скорее смогу полностью сосредоточиться на мишени. Тогда и время до возвращения Эйнара пролетит незаметно. Я выхожу на улицу и делаю бодрящий вдох, а взгляд падает на бледно-розовое здание вокзала, едва виднеющееся в узком просвете между ближними домами.

После того как шестая и последняя орда на Корсике была уничтожена, большинство из нас вернулись в горы, поближе к удобным источникам воды — природным родникам, где она фильтруется сквозь камни, осыпи и песок. Рассел остался управлять Бонифачо и поддерживать там порядок вместе с ещё примерно пятнадцатью людьми, среди которых были и люди Сантини, и со своей теперь уже беременной девушкой Джулией. Если не считать постоянного солнца, интересно, каково им там — жить горсткой людей в месте, рассчитанном на тысячи?

Вздохнув, я беру маленький мешок из мешковины с куриным кормом и иду в сад за домом, который превратила в небольшую ферму с успехом, которого не предвидел никто, и уж меньше всего я сама. Рассыпаю корм по покрытой соломой земле перед курятником, а затем принимаюсь чистить его и собирать яйца, пока куры заняты завтраком.

При мысли об омлете у меня на мгновение текут слюнки. Мысленно напоминаю себе не забыть поесть. В отсутствие Эйнара я часто об этом забываю, к его большому неудовольствию.

— Привет, Ренни, — выводит меня из задумчивости звучный голос, словно целый оркестр колокольчиков, с характерным испанским акцентом.

Я поднимаю голову и вижу Майю и её подругу Лолу, заглядывающих ко мне через деревянный забор, сразу за увядающим помидорным кустом, чьё летнее царствование подошло к концу.

— Привет, — отвечаю я с напускной жизнерадостностью. — Как вы обе?

Ну, прежде всего, обе на поздних сроках беременности, ткань одежды туго обтягивает выпирающие животы. Это состояние, кажется, стало заразным в наших поселениях с тех пор, как КанЛисс более или менее исчез с острова. Согласно переписи, которую провёл Сантини, население Корсики, недавно пережившей пандемию, составляет примерно пять тысяч человек — около полутора процентов от того, что было до Вспышки. Словно подстёгнутые масштабами эпидемии, которые становятся особенно очевидными в таком сравнении, молодые женщины повсюду, кажется, полны решимости удвоить население острова в кратчайшие человечески возможные сроки.

Я некоторое время болтаю с девушками, пока они наконец не выпускают меня из своих дружеских объятий, позволяя вернуться к огороду. Проделывая небольшие лунки в мягкой земле, сажаю кабачки, тыквы, редис и репу. Руки по локоть в грязи, ноздри наполняет чудесный, терпкий запах свежевскопанной почвы. К тому времени, когда я выпрямляюсь и чувствую, как хрустит спина, возвращаясь в привычное положение, солнце уже высоко в небе. Однако ничего не остаётся, кроме как игнорировать протесты позвоночника. Я ещё далеко не закончила.

Дальше меня ждёт моя доля работы на большом общем огороде, который мы разбили возле здания, где погиб Лукас, заменив им обширные участки бесполезного газона.

У каждого из нас есть участок, за которым нужно ухаживать. Всё, что нам удаётся там вырастить, идёт не на наши личные трапезы, а на ужины — единственный приём пищи, на который мы до сих пор собираемся всей общиной в столовой бывшего отеля с красными ставнями.