— Прости, любимая, — помогает мне сесть Эйнар. — Хотел бы я просто отнести тебя в постель, но, честно говоря, не знаю, хватит ли сил.

Выглядит он так, будто не хватит. Лицо изборождено усталостью, кожа даже в мягком свете кажется землистой, а под глазами — тёмные припухлости, похожие на синяки. Голос звучит так, словно кто-то изрубил его связки мачете, и от одного этого звука я морщусь, будто от боли.

— Пока мне не приходится нести тебя, думаю, мы справимся, — говорю, выпрямляясь, и в ответ Расс посмеивается, а Эйнар издаёт мучительный хрип.

— Так, — Эйнар встаёт. — Около часа назад я ещё слышал стоны нескольких из них, — говорит он Рассу, — но с тех пор всё тихо. Не думаю, что будут проблемы.

Он обнимает меня одной рукой, и, прислонившись друг к другу ради тепла и поддержки, мы идём к нашему городскому дому, где ждёт кровать с шёлковыми простынями.

Эйнар был прав насчёт чувства триумфа. Оно приходит с опозданием, но всё-таки приходит, когда на следующее утро мы собираемся в зале на поздний завтрак. У всех всё болит, все устали, но разговоры за столом оживлённее, чем когда-либо, и в воздухе витает особое чувство — предвестие того судьбоносного мгновения, когда мы наконец ощущаем перелом. Человечество не просто выживет, но вновь воцарится. Впервые за долгое время этим утром я слышу множество разговоров о планах и мечтах на жизнь после пандемии. Кто-то хочет завести семью, другие надеются построить дом или вернуться к своей профессии.

И я понимаю, что вернула нам наша победа. Одним простым словом — будущее. Вспышка отняла у всех нас представление о будущем. Пандемия не позволяла нам далеко заглядывать вперёд. Мы строили планы на завтра или, возможно, на следующую неделю, в лучшем случае — на следующий сезон, но никто не смотрел дальше, потому что делать это с какой-либо уверенностью было невозможно. Пока мы не победили первую орду и не увидели, как перед нами вновь раскрывается будущее.

Хорошо, что мы так воодушевлены, потому что следующие несколько дней оказываются, пожалуй, самыми мрачными из всех, что кому-либо из нас довелось пережить за время пандемии. Необходимо убрать все тела, громоздящиеся на улицах под цитаделью. Единственный посильный способ — вытащить из них стрелы, сложить тела в погребальные костры, поджечь, а затем убрать пепел. Как выясняется, убивать фурий значительно легче, чем хоронить. Работа изматывает и физически, и эмоционально. К тому же приходится соблюдать осторожность, чтобы не заразиться и вовремя заметить бродяг, всё ещё цепляющихся за жизнь вопреки всему.

— Господи, я не могу, клянусь, не могу, — стону, выпрямляясь.

Я только что подцепила лопатой нечто подозрительно похожее на обугленную матку и бросила в ближайшую кучу. Перешагиваю через петли кишок, соскользнувшие с лопаты с тошнотворным влажным шлепком.

— Позволь мне, милая, — Дэйв подталкивает их своей лопатой к погребальному костру. — Готово.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — объявляю я, сгибаясь пополам и не зная, что лучше, глубоко дышать сквозь шарф на лице или вообще не дышать.

— Мерзость, тут не поспоришь, — похлопывает меня по спине Дэйв.

— И это говоришь ты! Ты же делал вскрытия! — замечаю я. — А я никогда не хотела знать, насколько чужеродно выглядят человеческие внутренности. Или как они… пахнут.

Меня накрывает новый приступ тошноты, и я стону, чувствуя, как выворачивает желудок.

Наконец выпрямившись, я позволяю Дэйву обнять меня и кладу голову ему на плечо. Нет на свете ничего утешительнее его медвежьих объятий — крепких, очень мужских, почти удушающе тёплых, яростно защищающих и совершенно лишённых сексуального напряжения. У меня два младших брата по матери, но ни с одним я не была особенно близка, и лишь с Дэйвом я поняла, каково это — по-настоящему иметь брата, мужчину, который любит меня и заботится обо мне, без малейшего намёка на возможное влечение между нами.

— Если хочешь исчезнуть, я никому не скажу, — говорит он, поглаживая мои волосы.

— Нет, не могу. Это было бы нечестно по отношению к остальным.

Мимо проходит Эйнар, и я вижу, как он бросает на нас прищуренный взгляд. Едва поняв, что я всего лишь с Дэйвом, он немного расслабляется, но ревнивая хмурость не исчезает до конца, и вокруг глаз остаются складки недовольства. Не глядя под ноги, он тут же поскальзывается на луже тёмной, сворачивающейся крови и едва не теряет равновесие. Я смеюсь над ним, но отстраняюсь от Дэйва.

— Грёбаные твари даже после смерти доставляют неприятности, а, дружище? — окликает Эйнара Дэйв.

Эйнар отвечает своим болезненным шёпотом, неслышным за шумом моря, ветра и окружающих голосов.

— Знаешь, дружище, сегодня ты мне кажешься на редкость терпимым. Интересно, почему бы это… — Дэйв тянется вверх, чтобы дружески похлопать Эйнара по плечу, возражения того совершенно беззвучны.

Затем Дэйв отходит собрать ещё несколько разбросанных конечностей и дать нам побыть наедине.