Я делаю вид, что обдумываю.

— Слишком мягкие, — выношу приговор.

Она смотрит с видом смертельного разочарования.

— Безнадежный, — говорит и снова устраивается у меня на груди.

Безнадежный — да. Безнадежно влюбленный в свою «ненастоящую» девушку.

Мы болтаем еще полчаса, она рассказывает смешные случаи из своей стоматологической практики, её пальцы лениво играют с моими. Потом я делюсь историями с ремонтов — теми, что заставили бы ведущих HGTV нервно хихикать.

Огонь почти догорел, остались только угли, редкие искры взлетают в воздух, когда её смех переходит в зевок.

— Пора спать? — спрашиваю, не желая рушить этот кусочек рая.

Она кивает, глаза сонные.

Хочу поднять её на руки и отнести внутрь, но она успевает встать первой, прежде чем я решаюсь, стоит ли делать вид, что это часть моей роли.

Мы чистим зубы рядом, и за две минуты трижды встречаемся взглядами в зеркале — оба с пастой на губах и одинаково глупыми улыбками.

Вернувшись в комнату, она тянется к надувному матрасу.

— Нет, — говорю я, выхватывая его.

— Да, — отвечает она, пытаясь отобрать обратно.

Я не сдаюсь. Она понятия не имеет, что эта штука — бомба замедленного действия, только не взрывается, а сдувается.

— Коул, — говорит она. — Так будет честно.

— Риз, — отвечаю. — Мне нормально.

— Я все равно сплю на этом матрасе. Хочешь ты или нет. Так что сдавайся и бери кровать. — Поднимает подбородок упрямо.

— Ты не можешь спать на нем.

— Почему?

Я морщусь, замолкаю на пару секунд.

— В нём дырка.

Её глаза расширяются.

— То есть…

Я ничего не отвечаю.

— Когда ты сказал, что «выпустил воздух утром»…

— Технически я не соврал. Просто выпустил его, когда спал на матрасе.

Она зажмуривается.

— Наверное, это было ужасно. Особенно после падения на льду!

— Переживу.

Наши взгляды встречаются. Именно это сказала Риз перед тем поцелуем.

— Ты не будешь спать на полу, Коул. Запрещаю.

— Вот это командир, — усмехаюсь я. — Пойду на диван к Брейди. Там, может, хватит места.

— Брейди храпит. И они всё ещё смотрят кино, диван занят. Ложись в кровать. Она большая, а я обещаю не воспользоваться ситуацией.

Я не сдерживаю смех.

— Это что, обещание Риз?

Она улыбается и толкает меня к кровати.

— Именно. Даже не прикоснусь к тебе.

Я останавливаюсь, оглядываюсь через плечо и улыбаюсь.

— Я думал, обещание Риз — это идеальное сочетание шоколада и арахисовой пасты, а не их разделение.

Она толкает меня сильнее.

— Сегодня ночь твоих любимых Reese’s Pieces. — Она бросает на меня одеяло. — Ты под защитой мерзкой, непроницаемой сахарной оболочки.

Я натягиваю покрывало на ноги, пока она идёт к выключателю.

— Всегда мечтал, чтобы кто-нибудь шептал мне нежности, — говорю я. — Очень приятно.

Она улыбается и гасит свет.

— Не привыкай.

Её шаги звучат по ковру, пока она возвращается к кровати.

Моё подшучивание растворяется, уступая место чему-то другому. Нервозности, наверное. Она так спокойно относится к тому, что мы спим в одной кровати. А мне, кажется, понадобится стена из подушек высотой с Вавилонскую башню, чтобы удержать себя в руках.

— Кому достаётся Бисквит? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

— Тебе, — отвечает она, забираясь под одеяло.

Глаза ещё привыкают к темноте, но мне и не нужны глаза, чтобы почувствовать, как её тело устраивается рядом.

— Твоя очередь.

— Всё твоё, Коул.

— Её. И я держал её прошлой ночью. Теперь твоя очередь.

Она забирает у меня плюшевого оленёнка.

— Вместо того чтобы устраивать обратную опеку, — говорит, засовывая игрушку между нами, — пусть она охраняет твою добродетель.

— Какую добродетель?

— Спокойной ночи, Коул, — отвечает она, и по голосу слышно, что она улыбается.

— Спокойной ночи, Риз.

Я лежу, глядя в потолок. Сон — последнее, что приходит в голову. Украдкой поворачиваю голову. Риз делает то же самое.

Есть старая фраза — «пени за твои мысли». С учетом инфляции я бы отдал все, что у меня есть, чтобы узнать, о чём думает она.

В груди сжимается сожаление: я так и не ответил на её вопрос о доме. Она впустила меня в болезненную часть своей жизни, а я не смог открыть ей хоть малую часть своей. Хотел бы. Хотел бы быть смелее.

Скажи уже, трус.

Сердце стучит в горле, но я стараюсь звучать спокойно:

— Моя мама ушла от нас.

Риз замирает.

Гораздо легче говорить об этом в темноте, чем там, на террасе. Так я не вижу её лица, не вижу, как она реагирует на то, что даже родная мать меня не захотела. Если я не смог удержать женщину, которая меня родила, как смогу удержать кого-то другого?