Он мог потерять этот нож или даже выбросить его давным-давно. Я не верила, что он это сделал. Папа был известен коллекционированием столовых приборов. Когда он жил с нами, по установленной системе каждый день ему давали нож в корзинке для ланча; он обычно воровал этот нож. Это была одна из раздражающих привычек, с помощью которой он давал о себе знать. Из-за этого у него постоянно были проблемы, одна из бесконечных ссор, отравляющих семейную жизнь. Иногда ему требовалось острое лезвие, чтобы проткнуть подозрительный предмет мебели, проверяя его на червяка. Иногда ему приходилось прочесывать веревки, обвязанные вокруг тюка с новым товаром. Иногда он мимоходом хватал яблоко с фруктовой лавки, а потом хотел нарезать его на ходу. Мы, дети, как-то раз купили ему фруктовый нож в подарок на Сатурналии; он просто повесил его на стену своего кабинета и продолжал раздражать маму, воруя принадлежности для пикника.

Должно быть, он всё ещё это делает. Готов поспорить, он сводит рыжую с ума той же маленькой игрой – всё ещё намеренно, наверное. И в тот день, когда умер Цензорин, нож в его сумке, возможно, был тем самым старым.

Значит, мой отец мог убить солдата. Почему? Я догадываюсь: снова Фест. Справедливо это или нет, Геминус, должно быть, пытался защитить своего драгоценного мальчика.

* * *

Я всё ещё стоял там, погруженный в отчаянные мысли, когда к нам пришёл ещё один гость. Это было так близко к отъезду моего отца, и Геминус был так занят…

в моей голове промелькнула мысль, что, услышав шаги на лестнице, я подумал, что это, должно быть, снова он, возвращается за забытым плащом или шляпой.

Это были старые ноги, но они принадлежали кому-то более лёгкому и хрупкому, чем мой здоровенный отец. Я только что с огромным облегчением это понял, когда вошел, пошатываясь, новичок. Вне контекста мне потребовалось мгновение, чтобы узнать его встревоженный голос, когда он спросил меня. Когда я вышел с балкона, я увидел, как Елена, которая так переживала за старика, внезапно замерла, заметив моё нахмуренное лицо. Светильник, на который я собирался обратить внимание, пылал бешено; она подошла и задула его.

«О, это Аполлоний! Елена Юстина, это тот человек, о котором я тебе рассказывала на днях; мой старый учитель. Ты ужасно выглядишь, Аполлоний. Что случилось?»

«Не уверен», — выдохнул он. Для пожилых людей в Фонтанном дворе это был неудачный день. Сначала приехал мой отец, весь в поту, кашляя. Теперь, преодолев шесть пролётов лестницы, мы почти добили и Аполлония. «Ты можешь пойти, Марк Дидий?»

«Передыхайся! Куда?»

«У Флоры. Что-то случилось в каупоне, я уверен. Я послал сообщение Петронию Лонгу, но он не появился, поэтому я подумал, что вы могли бы подсказать мне, что делать. Вы же знаете о кризисах…»

О, я знала о них! Я была в них по горло.

Елена уже принесла мой плащ из спальни. Она стояла с ним в руках, пристально глядя на меня, но не задавая вопросов.

«Сохраняй спокойствие, старый друг». Я почувствовал странную, глубокую, нежную заботу о других людях, попавших в беду. «Расскажи мне, что тебя расстроило».

«Место закрылось сразу после обеда…» «Флора» никогда не закрывалась днём. Пока была возможность вытянуть из посетителей медяк за тёплый фаршированный виноградный лист, «Флора» вообще не закрывалась.

«Никаких признаков жизни. Кот скребётся в дверь и ужасно плачет.

Люди стучат в ставни, а потом просто уходят». Самому Аполлонию, вероятно, больше некуда было идти. Если он обнаруживал, что каупона неожиданно закрыта, он просто садился снаружи на бочку с надеждой. «О, пожалуйста, пойдём, если сможешь, юный Марк. Я чувствую, что там что-то ужасно не так!»

Я поцеловал Елену, схватил плащ и пошёл с ним. Старик мог идти только медленно, поэтому, когда Елена решила не отставать, она вскоре нас догнала.

* * *

Мы увидели, как Петроний прибыл к Флоре прямо перед нами. Я был рад этому, хотя иначе пошёл бы туда один. Но Аполлоний не обратил внимания на мою чувствительность. Я всё ещё находился под подозрением из-за того, что случилось с Цензорином.

Если на месте его убийства возникнут какие-то новые беспорядки, лучше иметь официальную компанию.

Каупона была именно такой, как описывал старик. Обе огромные ставни, закрывающие широкие входы перед прилавками, были надёжно заперты изнутри. Выглядело это место так, будто я видел его лишь глубокой ночью. Стоя на улице, мы с Петронием бросали камешки в два маленьких окна в верхних комнатах, но никто не отозвался.

Стринги тоскливо грыз дверной косяк. Он бросился к нам, надеясь, что мы накормим его. Кот каупона не ожидает, что будет голоден; он был в ярости. Петроний поднял его на руки и стал нянчиться с ним, задумчиво глядя на запертое здание.

Через дорогу, в «Валериане», посетителей было больше, чем обычно.

Люди, некоторые из которых обычно тратили бы по несколько часов у Флоры, поворачивались, приподнявшись на локти, чтобы понаблюдать за нами, и оживленно обсуждали необычное занятие.

Мы велели Аполлонию ждать снаружи. Он сел на бочку; Елена осталась с ним. Петроний дал ей кота, но она довольно быстро его уложила. Пусть бедняжка и попалась на удочку доносчика, у неё всё же были принципы.