— Почему , а? Какое это имеет отношение к чему-либо? Ты можешь мне объяснить? — Я начинаю заводиться, а он растягивает губы в своей обычной улыбке опытного преступника, что распаляет меня ещё больше.

— Людовика, Людовика, Людовика… От твоей напускной наивности начинает тошнить.

— Я не притворяюсь!

— Тогда скажи мне, кто доктор.

— Иди на хер, Дамиано!

Он быстро хватает меня за шею и тянет к себе.

— Какого хрена ты к нему ходила? — шипит он.

Я вцепляюсь в его запястья, чувствуя, как воздух испаряется из лёгких.

— Док… доктор Джо-Джонс, — отвечаю запинаясь. Я не в силах выговорить ни слова из-за его руки, сжимающей моё горло.

Дамиано прищуривается, а затем резко отпускает меня. Я падаю на стол, кашляя и мысленно проклиная его изо всех сил.

— Продолжай, — настаивает он.

Я трогаю шею, шмыгаю носом.

— Он психотерапевт, — шепчу я.

— Разве в Нью-Йорке нет психотерапевтов?

Я встаю и смотрю на него со всей ненавистью, которую чувствую.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — сердито шиплю я. — Ты ничего не знаешь о том, через что я прошла из-за тебя! — повышаю голос.

Он усмехается, но я взрываюсь. Упираясь на спинку стула, перевожу дыхание.

— Он лечил меня с самых ранних лет, потом его перевели в Чикаго, и когда… Когда… — Я не хочу объяснять причину своих панических атак. Не собираюсь преподносить ему свою хрупкость на блюдечке с голубой каёмочкой. Пусть думает что хочет .

— Ты разговаривала с отцом в последнее время? — спрашивает он внезапно.

У меня сжимается горло. Я поднимаю подбородок, притворяясь храброй.

— Нет , — лгу я. Вру бесстыдно.

Дамиано склоняет голову набок. Знаю, он мне не верит .

— Уверена?

— Я бы запомнила, правда? — раздражённо отвечаю я, и он тут же мрачнеет.

— Сейчас не время дерзить, Людовика, — шипит в ответ .

Дамиано подходит ближе, я отступаю.

— А даже если и так? Что плохого, если я поговорила с ним? Он мой отец, пока не доказано обратное.

Дамиано одаривает меня полуулыбкой, тянется к пепельнице и тушит сигарету — всё это медленными, слишком медленными движениями.

— Людовика… — мрачно произносит он.

Я на горьком опыте усвоила, что это затишье — лишь прелюдия к буре. Бежать, бежать, потому как, что бы я ему ни сказала, он мне не поверит . Все они такие, я знаю. Даже Дон Розарио был таким. Незаметно оглядываюсь, вижу входную дверь, думаю, дойти до неё, но что потом? Я дам Дамиано повод подумать, что совершила ошибку , дам возможность усомниться во мне со знанием дела, и поэтому остаюсь неподвижной. Я готовлюсь к худшему , когда он снова серьёзно смотрит на меня. Прищуривается, а затем, в мгновение ока, хватает меня за руку своим обычным грубым жестом, что меня раздражает .

— Ты всё знаешь, да? — Он притягивает меня к себе.

— Что ты несёшь?!

Он хватает меня обеими руками и толкает к стеклянному столу.

— Ты нелепа. Доктор, Чикаго... Скажи мне, Людовика. Какого чёрта ты здесь делаешь?!

Я пытаюсь освободиться, но безуспешно.

— Ты бредишь! Что ты выкурил, безумие, пронизанное слепой яростью?

— Я хочу знать, какого хера ты здесь делаешь! Ты шпионишь за мной? — кричит он, тряся меня, как тростинку .

Край стола давит на почки, моя спина выгнута назад.

Я цепляюсь за его руки, страх грызёт грудь.

— Ты сам сказал «да»! Я даже не хотела сюда приезжать! Отпусти меня, ты делаешь больно, твою мать! — кричу я, но его пальцы всё глубже впиваются в мою плоть, обжигая и заставляя стонать от боли...

— Кому ты рассказываешь о том, что здесь происходит, а? Отцу? Кому?! — орёт на меня он.

— Иди на х*й! — плюю ему в лицо, слёзы наворачиваются на глаза.

Вижу , как он пару раз моргает , а потом отпускает , толкая меня, словно я превратилась в мусор. Задыхаясь, я падаю на стол, ощущаю под раскрытыми ладонями холодную поверхность; кожу покалывает.

Он останавливается перед окном, смотрит наружу , как всегда элегантный и статный, за миллионы миль от меня.

— Месяц закончился, — сухо говорит он.

Я шмыгаю носом и, шатаясь, встаю.

— Хорошо, по крайней мере, могу вернуться домой, — быстро отвечаю я, мысленно посылая его к чёрту .

Я разворачиваюсь и иду по коридору, радуясь, что это вынужденное сожительство наконец-то закончилось. Вхожу в свою комнату , захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Три вдоха достаточно, чтобы я рухнула, как кукла из папье-маше. Я сползаю на пол, слёзы ручьём текут по лицу. Слёзы страха, поражения, ностальгии. Слёзы ужаса. Меня переполняет чувство поражения. Если я вернусь в Нью-Йорк... Если я вернусь в Нью-Йорк... Зачем он так со мной поступил? Какое мне дело до его сделок?

— Будь ты проклят , — хнычу я, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Будь ты проклят! — кричу я во все лёгкие.