Я снова опускаю взгляд на её ноги, прикрытые колготками телесного цвета, на кружево платья, что играет на бёдрах, и на мгновение мне хочется просунуть руку под это проклятое платье, чтобы прикоснуться к ней, заставить её кончить и взять всю. Но я завожу машину и трогаюсь с места, визжа шинами. На улице меня ослепляет солнечный свет. Я объезжаю здание и останавливаюсь возле главного входа. Бабушка ещё не вышла.

— Поездка окончена, — говорю сквозь зубы, не глядя на неё.

— Устрицы были великолепны, не так ли?

— Ви…

Я поворачиваюсь и вижу , Людовика смотрит на что-то неопределённое перед собой, а по её щеке медленно стекает слеза. Она вытирает её быстрым взмахом руки, грустно улыбаясь.

— Да, я выхожу , не волнуйся.

— Что случилось с твоей ногой? — спрашиваю я, но Людовика не отвечает. — Ви, — зову её снова, но она уже открыла дверь и высунула ноги из салона. — Ви! — настаиваю я, но она не оборачивается. Я вижу , как она подходит к своей матери в тени смоковницы и берёт за руку .

Я тоже выхожу из машины, но остаюсь стоять, смотрю на неё, но Людовика поворачивается ко мне спиной.

В церковь мы приезжаем с небольшим опозданием. Бабушка идёт по центральному проходу под руку с моим отцом, и садиться на скамью в первом ряду, предназначенную исключительно для семьи Греко. Это ещё одна вещь, которую я терпеть не могу . Сидеть в первом ряду всегда действовало мне на нервы, потому что я никогда не мог делать то, что хотел. Но теперь, когда я преодолел возраст детской глупости, по крайней мере, в этом у меня есть свобода выбора. Поэтому , не раздумывая и трёх секунд, я занимаю место в последнем ряду рядом с крестильной купелью. Передо мной вся церковь.

Вскоре ко мне присоединяется Вито. Он ничего не говорит, и, возможно, это к лучшему , потому что, святое место или нет, клянусь, я бы вмазал ему, заговори он только. Задрав подбородок, проверяю, что люди отца расположились по периметру, слившись с верующими, и тут входит Людовика. Пудрово-розовое облако. Её мать идёт справа, отец слева, её каблуки стучат по мрамору . Она бросает на меня быстрый взгляд, но тут же переводит его в пол. И я, всё то время, пока она идёт и занимает место позади моей бабушки, только и делаю, что смотрю на неё.

Священник звонит в колокольчик у входа, все встают, и верующие, что сидят за Ви, заслоняют её кудрявые локоны. Я сжимаю челюсти.

До сих пор помню, как она просила меня поиграть с кастрюлями и сковородками в грязи. Помню, как мы ходили на охоту за земляными червями или ящерицами, как её глаза расширились от восхищения, когда я бросил камень в воду , и тот сделал пять «блинчиков», прежде чем исчезнуть в море.

Помню день, когда я решил назвать её Ви, а не Людо или Лулу , как называли остальные. Мне казалось, что она особенная: её косы доходили до плеч, а щёки всегда были румяными от солнца. Я считал её уникальной. Именно поэтому называл по-другому . Я хотел, чтобы она почувствовала ту уникальность, которую представляла для меня. Ви...

Но теперь те же вещи в ней, которые раньше вызывали во мне нежность, заставляют кровь кипеть в жилах, и я не знаю, как лучше поступить.

Через год мне исполнится восемнадцать. Через год моя жизнь изменится навсегда. А она? Захочет ли она это понять?

Глава 8

Людовика

Солнце освещает стены моей комнаты, когда я открываю глаза. Перевожу взгляд на часы на прикроватной тумбочке. Десять. Я вытягиваюсь в постели, одеяло путается в ногах, пока поворачиваюсь на бок и смотрю на стену напротив, где с древней фрески на меня смотрит Богородица. На руках у неё новорождённый Иисус. Под фреской находится небольшой настенный алтарь с барочной лепниной, идущей по всему периметру рамы. Место странное; я более чем уверена, что эту спальню создали в алтарном выступе ранее существовавшей церкви. Кессонный потолок, голый древний камень, сочетающийся с почти минимальным современным стилем, большие окна с видом на сад, похожие на старинные витражи. Я поднимаюсь и сажусь, прижимая колени к груди.

«Видишь вон те руины? Я построю свою виллу прямо там».

Дамиано, должно быть, потратил целое состояние на эту виллу . Она излучает всю силу и величие того мужчины, которым, как мне кажется, он стал после ухода Дона Розарио. Мысли о Дамиано утомляли меня так же, как и сейчас, поэтому за прошедшие годы я ни разу не расспросила отца о нём. Дамиано всегда представлял собой главу моей жизни, которую хотела похоронить под тоннами нормальности. Выпивка с подружками, суши по пятницам, дискотеки по субботам. Дизайнерская одежда. Роскошные машины. Пентхаус в Центральном парке. Однако в жизни не было дня, чтобы на долю секунды мои мысли не обращались к нему.

«Нелепая».

И теперь, когда я оглядываюсь вокруг , когда дышу воздухом, который всю жизнь вдыхал он, пока прикасаюсь к вещам, которые он выбирал и хотел, я понимаю, какой была глупой.