— Она моя Избранная, — отрезал Арк острым, как клинок, голосом. — Её место везде, где стою я.

— Ты выбираешь её, отвергая всех подходящих кандидаток? — Презрительный смешок. — Ты мог получить мою сестру. Мог хотя бы выбрать демоницу.

— Мне не нужна другая, — просто и окончательно сказал Арк. — Только она.

Кассия прижалась спиной к стене, пульс грохотал. Это спектакль. То, о чём они договорились: убедительный вымысел, проданный правильной публике. Она знала. Знала наизусть, как рецепт материнского хлеба.

Тогда почему каждое слово звучало так, словно его вытягивали из места глубже любой стратегии?

— Ты всегда шёл наперекор, — напряжённо произнёс Алдеррат. — Но это? Ты тащишь доброе имя семьи по грязи ради Безродной дворняги с благотворительным приютом и острым языком.

Дворняга. Слово обожгло. Его использовали, когда прекращали вежливое притворство. Оно срывало бюрократический язык писем с отказами и полные сожаления ответы обществ, обнажая настоящий смысл: «Ты хуже нас. И навсегда останешься хуже».

Но прежде, чем ожог улёгся, воздух изменился. Даже за занавесью Кассия ощутила внезапную давящую тяжесть, словно коридор поглотил весь свет. Температура рухнула. Где-то рядом разбился бокал. Не видя, она готова была поспорить: его не уронили, он лопнул под давлением, потому что сам воздух сжался вокруг стекла кулаком.

Когда Арк заговорил, голос был едва громче шёпота, но нёс вес чего-то древнего и непреложного.

— Назови её так снова, и я с удовольствием забуду, что мы на людях.

Последовавшая тишина была не просто паузой. Так молчит мужчина, понявший, что подошёл слишком близко к существу, способному его уничтожить.

Когда Алдеррат заговорил снова, бравады в голосе стало меньше, осторожности — больше.

— Она тебя изменила.

Арк ответил тихо и сдержанно, тьма отступила так же быстро, как пришла.

— Ты меня не знаешь. Только то, каким, по-твоему, я должен быть.

Алдеррат прошипел:

— Ты за это заплатишь. Дэймар не обрадуется. Как и твоя мать.

— Пусть подавятся своими ожиданиями. — Голос Арка снизился почти до шёпота, звучавшего опаснее любого крика. — Решения я не изменю.

Кассия застыла, сердце громыхало в ушах. Самообладание, так тщательно восстановленное в дамской комнате, лежало осколками у ног. Он едва не выпустил силу ноктюрна посреди Эфириума. Из-за одного слова. Из-за неё. Мужчина, каждый день носивший морок, чтобы не привлекать внимания, был в считаных секундах от того, чтобы сорвать тени со стен, потому что её назвали словом, которое она слышала десятки раз.

Она отодвинула бархатную занавесь, прежде чем мужчины успели заговорить, и надела маску лёгкого любопытства. Сначала взглянула на Арка, затем на Алдеррата.

— О, прости, — легко сказала она. — Я не знала, что у тебя компания.

Арк повернулся. Лицо оставалось спокойным, но в золотых глазах ещё бушевала буря. Голос стал мягче, словно опустился щит.

— Всё в порядке, Скворушка. Мы здесь закончили.

Алдеррат ещё мгновение стоял на месте, серебряные глаза холодно предупреждали. Затем тихо фыркнул и, не склонив головы, развернулся и ушёл.

Бархатная занавесь вернулась на место, укрыв их в тихой нише. Кассия не двигалась. Не могла.

Арк полностью повернулся к ней.

— Хочешь остаться до конца или исчезнем и оставим их гадать?

Она ответила не сразу. Часть хотела остаться, доказать, что способна высидеть весь аукцион с расправленными плечами и поднятой головой. Но эта часть устала. Истощилась.

Если сегодня ей и требовалось что-то доказывать, теперь было всё равно.

И, может быть — только может быть, — она хотела подарить себе небольшую милость и уйти, пока хрупкий росток в груди не раздавили.

Она встретила его взгляд с твёрдостью, которой не чувствовала.

— Ты отвезёшь меня домой?

Арк не спорил, лишь без колебаний предложил руку.

Снаружи дверь кареты тихо щёлкнула, отгородив их от шёпота и золочёной жестокости Эфириума. Улицы расплывались за окнами золотистыми полосами в тишине. Поначалу Арк молчал. Сидел рядом, свободно сцепив руки на коленях и опустив взгляд.

Наконец поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Прости, — сказал он. — Оказалось труднее, чем я ожидал. Всё это было… несправедливо по отношению к тебе.

Кассия моргнула. Она не ждала извинений и не нуждалась в них. Но то, что он всё равно извинился, значило больше, чем хотелось признавать.

Она мягко улыбнулась.

— Ничего, с чем я не справлюсь.

Кассия произнесла это гладко — изящно, спокойно, невозмутимо. И он кивнул, словно успокоился. Но когда его взгляд снова ушёл к окну, улыбка исчезла, а она отвернулась.

Она не уступила, сыграла роль и сделала это хорошо. Но в полумраке безопасной кареты руки не переставали дрожать. Кассия прижала их к бёдрам, заставляя успокоиться, но они всё равно её выдавали.