Брак. Поводок. Шёлковая петля. Алдеррат предлагал сестру уже в третий раз, и перспектива привлекательнее не становилась.

Но одна мысль не давала Арку покоя.

Алдеррат яростно сражался за «Звёздный свет» — Конструкты, юридическая война, угрозы детям, — а теперь предлагал вернуть его?

И что означало «получив необходимое»?

Неужели первоначальная догадка всё-таки верна? Алдеррату нужны не земля и не здание, а магия, обжёгшая руку Арка и не впускавшая чистокровных через порог, — существо в подвале, достаточно могущественное, чтобы пятьдесят лет без подпитки защищать целый дом. Такая магия не просто охраняла здание. Она могла стать оружием. Валютой. Ключом к ещё большей силе, которой Арк пока не видел.

Осознание ударило молнией — ужасающее и озаряющее, — но Арк ничего не показал. Не мог. Всё ещё не закончилось. До вступления сангвина во владение оставалось четырнадцать дней. Заподозри Алдеррат, что Арк понял его цель, он ускорит замысел, попытается захватить существо прежде, чем они успеют его защитить.

Поэтому Арк сделает то, что умел лучше всего: сыграет равнодушного наследника. Пусть Алдеррат верит, что он столь же невежественен, каким его считает сангвин.

Но прежде чем Арк успел заговорить, приборы Лусиндры со звоном упали на тарелку, звук разнёсся по тишине.

— Опять, Алдеррат? Серьёзно? — перебила она, глаза пылали. — Я пришла на обед, а не выставляться напоказ как трофей. Не путай моё присутствие с разрешением.

Стул заскрёб по полу. Лусиндра поднялась и повернулась к Арку — в глазах не было извинения. — Похоже, нас обоих заставляют играть роли, на которые мы не пробовались.

— Голос звучал прохладно, почти холодно. — Отказывайтесь. Меня вы не оскорбите.

Арк мгновение удерживал её взгляд, затем склонил голову.

— Примите мою глубочайшую благодарность, Лусиндра.

Её глаза смягчились.

— Осмелюсь предположить, ваше сердце уже принадлежит другой. Я с ней знакома. Она кажется прекрасным человеком.

— Так и есть. — После вдоха он добавил: — Возможно, однажды вы её навестите. Она будет рада вашей дружбе.

Несмотря на прожигавший её взгляд брата, Лусиндра улыбнулась.

— Мне бы хотелось.

Арк наконец повернулся к Алдеррату.

— Желаете предложить как рычаг ещё кого-нибудь из родственников?

Ножки стула взвизгнули по полу. Алдеррат вскочил и ударил ладонью по мрамору.

— Вы готовы отказаться от всего ради неё? Ни имени. Ни титула. Ни родословной. Никого за спиной. Вы останетесь без равных. Один…

Арк не повысил голоса.

— Вы видите ту, у которой ничего нет; я вижу ту, у которой есть всё. Если она Безродная, я свяжу себя с ней. Больше мы никогда не будем одиноки.

Губ тронула холодная улыбка. — Оставьте себе династии. Я уже выбрал своё наследие: оно пахнет корицей и кормит детей, через которых ваши дома переступили бы на улице.

Глаза Алдеррата блеснули, и Арк понял: мерзавец ещё не дошёл до конца интриги.

— Ваш отец знает? Каково ему будет в его состоянии узнать, что старший сын и наследник готов выбросить труд всей его жизни ради чего?

Арк сжал челюсть. Вот ход Алдеррата: превратить болезнь отца в оружие, дестабилизировать Совет, посеять сомнение. Он открыл рот, чтобы оборвать эту нить…

Но от двери прозвучал голос — сухой как старый пергамент и вдвое острее.

— Вот как. Дом Агмонов с такой лёгкостью решает, что я должен чувствовать к собственному сыну.

Одного голоса хватило, чтобы всё собрание застыло. Затем, словно ведомые невидимой нитью, гости расступились и устремили взгляды ко входу. Арк тоже посмотрел туда. На пороге стоял отец с тростью в руке, хотя умудрялся держать её скорее как аксессуар, чем необходимость. Да, он был бледен, но стоял прямо. Рядом была мать, чуть позади — Оромон.

Отец двинулся вперёд, но, подойдя к обеденному кругу, остановился и оглядел ошеломлённых аристократов как скучающий экзаменатор — плохо поставленный спектакль.

— Скажи, любовь моя, — обратился он к Дельфине, взглянув искоса, — я ошибаюсь или нас не приглашали?

Мать — в бархатном плаще дэймарской синевы, с бриллиантами на рогах, ловившими свет, — выгнула бровь.

— Ни слова. Я уже начала думать, что о нас забыли. — Она повернулась к Алдеррату, холодная и острая. — Что было бы ужасно невежливо, учитывая, с каким рвением он хочет связать наши дома.

Кассенор задумчиво промычал.

— Ах, значит, это ухаживание. Не кажется ли тебе, что ему следует быть вежливее с семьёй, в постель к которой он так отчаянно стремится? — Он слабо улыбнулся. — В мои дни мы посылали цветы, а не угрозы. Помнишь?

— Ты прислал мне букет ядовитых цветов, дорогой.

— Ты сказала, что они тебе понравились.

— Яд укрепляет невосприимчивость.