— Правда? — донёсся сверху голос Сесили. — Должно быть, мы пропустили все те случаи, когда ты приходил к нам на обед и к чаю.

— И тот раз, когда ты попросил у нашего отца её руки, — добавила Селеста.

— И все случаи, когда ты открыто заявлял о своих ухаживаниях, — подхватила Сесили. — А мы-то думали, ты стыдишься своей игрушки.

Кровь загрохотала у Малкольма в ушах.

— Она никогда не была моей игрушкой.

Но в голове эхом звучали слова Серы: Ты не хочешь меня, но и не хочешь, чтобы я досталась кому-то другому. Ты никогда этого не хотел.

Господи. Что же он натворил?

Он посмотрел на сестёр жены.

— Я любил только её.

— Но не всю её целиком, — сказала Селеста.

— Недостаточно сильно, — добавила Селина.

В другой жизни Малкольм непременно стал бы спорить. Позволил бы гневу и раздражению взять над собой верх. Но сейчас он лишь посмотрел на одну сестру, затем на другую, потом на следующую и твёрдо произнёс:

— Я люблю её. Всю целиком. Герцогиню или «Голубку». И с вами, мегерами, и без вас.

Селина долго, с неприятной пристальностью смотрела на него, а затем бросила камень на землю.

— Что ж, тогда иди и докажи ей это.

Малкольм не упустил смысла её слов. В них звучало очевидное недоверие — сомнение в том, что ему вообще удастся убедить жену хоть в чём-нибудь.

И всё же он вскочил в седло и помчался за ней во весь опор. Сердце бешено колотилось, когда он понял, куда она направляется. Ему нужно было добраться до неё прежде, чем она узнает…

Сера уже спешилась и направлялась к небольшому кругу деревьев, обозначавшему центр северной границы поместья. Малкольм кричал её имя, разгоняя коня, а она обернулась к нему. Её плечи напряглись, спина выпрямилась. Затем она замерла, ожидая его, и летний ветер заиграл складками её юбки, заставляя их плавно колыхаться, хотя сама Сера стояла неподвижно посреди сочной зелёной травы.

Конь Малкольма мчался прямо на неё, но она не шелохнулась, словно не замечала, что на неё несётся полтонны живой силы.

Страх пронзил его. Он резко натянул поводья, и конь остановился всего в нескольких футах от Серы, будто она сумела сдержать его одной лишь силой воли.

Малкольм спрыгнул с седла ещё до того, как лошадь окончательно замерла. Не обращая внимания на упавшую с головы шляпу, он сократил расстояние между ними, желая обнять её, прикоснуться к ней и… чёрт побери… любить её.

Он был гончей, преследующей лису, и вполне ожидал, что та вот-вот скроется в норе.

Но Сера не убежала. Она позволила ему приблизиться.

И тут ему пришло в голову, что, возможно, лисой был вовсе не он.

Потому что, когда он оказался рядом и протянул к ней руку, обхватив затылок, Сера подняла к нему лицо. Её рука тоже потянулась к нему, пальцы сомкнулись на нём. И, Боже милостивый, его губы прижались к её губам, и она снова стала его — дыхание, прикосновения, долгий, восхитительный поцелуй.

Он не мог остановиться, хотя понимал, что должен. Должен был. Сейчас было не время и не место целовать её — не тогда, когда она убежала от него, а он бросился следом, и им обоим требовалось лишь поговорить.

Пора было наконец выяснить всё до конца.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы прошептать его имя, и это тихое, нежное «Мал» сразило его наповал, соблазнило и заставило снова потянуться к ней.

Всего на мгновение.

Лишь до тех пор, пока он снова не почувствует её вкус и прикосновения.

Лишь до тех пор, пока её присутствие не вернёт ему силы.

Слишком долго он жил без них.

А потом Сера оттолкнула его. Её щёки пылали, губы покраснели от его поцелуя, и между ними снова возникло расстояние. Она покачала головой, а Малкольм открыл рот, собираясь произнести слова, которые хотел сказать ей уже давно, — всего один раз, наедине, без посторонних.

Но Сера не дала ему заговорить первой. И уж точно не собиралась позволять ему оставить последнее слово за собой.

Она вскинула подбородок.

— И что же, я должна была пасть перед тобой на колени и благодарить за то, что ты соизволил предложить мне свою любовь?

Он застыл с открытым ртом, потеряв дар речи. С ней у него никогда не находилось правильных слов. Слишком часто он лгал, а когда говорил правду, её всё равно оказывалось недостаточно.

— Или что? — продолжила она. — Я должна была признаться тебе в собственных чувствах?

— Я бы не возражал. И, пожалуй, напомню тебе, что всего несколько секунд назад твой поцелуй сам по себе был признанием.

— Поцелуи никогда не были нашей проблемой.

— Тогда в чём же дело? — надавил он, хотя знал, что не должен, и всё же понимал, что обязан. — В чём заключалась наша ошибка?

— А в чём она не заключалась? — Она широко развела руками. — В честности? В доверии?

Слова обожгли холодом, причиняя вполне заслуженную боль. И всё же она продолжила, не отступая:

— Когда ты пригласил их сюда?