И всё же в тот день, когда они приоткрыли дверь в прошлое, признались в грехах и сожалениях, оказалось, что любовь, возможно, и не должна была стать их будущим. Сейчас имело значение лишь то, что они наконец сумели понять друг друга.

Именно это понимание привело их обратно в Хайли. Малкольм выбрал чёрный вход в усадьбу, помог Сере спуститься с лошади и, не произнеся ни слова и ни на мгновение не поколебавшись, последовал за ней. Взяв её за руку, он провёл её через кухню, не обращая внимания на слуг, которые изо всех сил притворялись, будто ничего не замечают. Затем они поднялись по задней лестнице и прошли по длинному, широкому, тёмному коридору к его покоям.

К их покоям.

Всё это — в молчании, словно стоило им произнести хоть слово, как за ним последовало бы всё остальное: сомнения, страхи, борьба и внешний мир.

Но здесь, когда Сера вошла в спальню, а Малкольм закрыл за ними дверь, существовали только они двое.

Наконец наедине.

Наконец вместе.

Хотя бы один раз.

Она прошла на середину комнаты. Сердце колотилось так сильно, что ей следовало заговорить. Напомнить им обоим, кто они, где находятся и что ждёт их в будущем.

Но когда она обернулась и увидела Малкольма, прислонившегося спиной к закрытой двери и неотрывно смотревшего на неё, ей не захотелось говорить.

Ей хотелось только прикоснуться к нему.

Ей хотелось только любить его.

Хотя бы один раз.

И она протянула к нему руки.

Он уже направлялся к ней, но поступил совсем не так, как она ожидала. Не перехватил инициативу, не заставил её пылать от поцелуев и не лишил дыхания страстью, которая слишком часто поглощала их обоих.

Вместо этого он опустился перед ней на колени и склонил голову над их соединёнными руками, словно рыцарь, присягающий на верность своей королеве.

Оставаясь на коленях, он целовал их переплетённые пальцы и шептал её имя снова и снова, пока она больше не могла этого выносить. Сера взяла его лицо в ладони, приподняла, заставляя посмотреть на неё, и заглянула ему глубоко в глаза. А затем сама опустилась перед ним на колени.

Тогда он поцеловал её. Его пальцы зарылись в её волосы, шпильки посыпались на пол, пока он покрывал поцелуями её щёки, подбородок и губы. Он жаждал её, и каждый поцелуй становился началом следующего — ещё одного, и ещё, и ещё, пока она не начала отвечать ему лаской на ласку, сама потянулась к нему, измученная тоской и голодом по нему.

Поцелуй был прекрасным и искренним. В нём не было ни лихорадочной поспешности, ни гнева. Только встреча губ, тихое, шелковистое переплетение дыхания.

Её имя.

Его имя.

Её вздох.

Его вздох.

Он оторвался от её губ лишь настолько, чтобы прошептать:

— Я люблю тебя.

И впервые с самого начала их отношений она позволила этим словам проникнуть в своё сердце. Позволила ему окутать её ими.

Они разделили боль своей утраты и радость близости, прошлое и настоящее. И Сера получила всё, о чём когда-либо мечтала. А Малкольм отдал ей всё это, словно никакой другой жизни между ними никогда не было.

Это было восхитительно.

Его пальцы крепче сомкнулись на её талии, притягивая к себе. Или, быть может, это она сама тянула его навстречу. После всех этих дней и недель погони, борьбы, притворства — её притворства, будто она не желает его, и его притворства, будто он не желает её, — настоящим подарком оказалось встретиться посередине. Здесь, в их покоях, стоя на коленях друг перед другом.

Хотя бы один раз.

Он приподнял её подбородок и поцеловал в щёку, затем в ухо, а потом проследовал губами вдоль линии челюсти к шее, опускаясь к месту, где она переходила в плечо. За каждым его прикосновением оставались нежные, желанные поцелуи.

Его язык очертил узор на её коже, и Сера тихо вздохнула, положив руку ему на голову, запуская пальцы в мягкие волосы и удерживая его рядом.

Он поднял голову и снова завладел её губами — долгим, медленным, греховным поцелуем, словно они целовались уже целую жизнь и впереди у них была ещё одна. Сера отвечала ему поцелуем на поцелуй, дыханием на дыхание, пока он не захватил её нижнюю губу зубами и нежно не прикусил её, а затем не сменил лёгкую боль таким восхитительным движением языка, что у неё подкосились мысли.

Она ахнула от неожиданного ощущения, и он отпустил её губы, покрывая поцелуями щёку и направляясь к уху. Там он прихватил зубами мочку, послав по её телу волну сладкой дрожи.

— Мал, — прошептала она.

Это было первое слово, произнесённое ею с тех пор, как он усадил её на свою лошадь и привёз домой.

Он замер, услышав его, а затем… Боже милостивый… задрожал, словно её голос, произнёсший его имя в этот миг, доставил ему невыразимое наслаждение.

Впрочем, вполне возможно, что так оно и было. Ведь она испытывала то же самое.

— Скажи ещё раз, — попросил он.