Малкольм провёл рукой по волосам, внезапно ощутив тревогу. Сомнение было чувством, с которым ему прежде почти не приходилось сталкиваться.

— Вы никогда не бывали у меня дома, — сказала она, возвращая его к действительности.

— Я…

Он замолчал, не зная, что ответить.

Сера покачала головой.

— Это не имеет значения.

Малкольм был совершенно уверен, что имеет. Ему не хотелось сидеть на неудобном диване под насмешливыми взглядами её матери и сестёр, которые видели в нём не человека, а один лишь титул. Те самые взгляды, которые преследовали его повсюду, стоило ему показаться на людях: холостой герцог, выставленный на продажу, словно бык на ярмарке.

Он встретился с Серой глазами и решил сказать правду.

— Я слишком жаден до вас, — признался он. — Хочу, чтобы вы были только моей. И сам хочу принадлежать только вам.

Она помолчала, обдумывая его слова. В этой тишине было что-то задумчивое, серьёзное. Ему казалось, будто она видит его насквозь. Затем Сера глубоко вдохнула и медленно выдохнула, словно приняла решение.

Так оно и было.

— Что ж, — тихо произнесла она, и в её голосе звучала непривычная серьёзность. — Я здесь. Без компаньонки, как вы и просили.

Он не имел права просить её об этом. Она вообще не должна была соглашаться. Но она хотела его так же, как он хотел её. Малкольм знал это всякий раз, когда заглядывал ей в глаза, всякий раз, когда ловил её взгляд через бальный зал, где сотни людей стояли между ними, не позволяя приблизиться друг к другу.

Он знал это и сейчас, когда она протянула свободную руку к его лицу. Тонкая лайковая перчатка мешала прикосновению, и он снова пожалел, что её пальцы скрыты под тканью.

— Я ваша, — прошептала она. — Будь вы пастухом, герцогом или ловцом крыс…

Она улыбнулась и покачала головой.

— Кем пожелаете.

Он опустил лоб к её лбу.

— Вы можете делать со мной всё, что захотите, — прошептала она.

Его дыхание стало прерывистым, словно волна наслаждения накрыла его с головой.

Она согласится.

Но если он займётся с ней любовью, ей придётся согласиться.

А в следующий миг его губы уже прижались к её губам, и она была его. Он обнимал её, расстёгивая застёжки лифа, освобождая место для своих прикосновений и наслаждаясь каждым тихим вздохом, каждым невольным вскриком, которые она дарила ему. И каждый из них был подарком. Только для него. Их общей тайной.

Чёрт возьми, как же ему нравилось это уединение! Мысль о том, что никто не знает: она принадлежит ему. Что никто и представить себе не может, что происходит сейчас в этой комнате. И даже когда сегодня весь мир узнает об их предстоящем браке, этот день останется только их. Этим мгновением они ни с кем не поделятся.

Наконец лиф распахнулся, обнажив её перед ним, а её пальцы — проклятые перчатки всё ещё скрывали их — направляли его руки. Он целовал её тёплую гладкую кожу, а его имя звучало на её губах, словно молитва.

Так будет всегда.

Никаких титулов. Никаких требований. Только они вдвоём.

Счастливые. Нужные друг другу.

Любимые.

Он опустил руку к подолу её юбок, скользнул ниже и нащупал под тканью невероятно гладкую кожу её ноги. На ней не было чулок.

Она была великолепна.

Малкольм провёл зубами по нежной коже её груди, каким-то непостижимым чутьём понимая, что это лёгкое прикосновение заставит её вспыхнуть. Её прерывистый вздох придал ему смелости. Он продолжил ласкать её, опускаясь всё ниже, пока юбки не поползли вверх, а её бёдра не раскрылись навстречу ему без малейшего колебания, словно она заранее знала, что он собирается сделать.

Словно желала этого даже сильнее, чем он сам желал подарить ей наслаждение.

Так и было. Он знал это. И упивался её доверием, когда она выгибалась навстречу, отдаваясь ему, позволяя ему вести её за собой. Он принимал этот дар без колебаний, без чувства вины или стыда.

Она была здесь. Они были одни. И всё, что происходило между ними, принадлежало только им.

Не её родителям, которые наверняка возвестят об их браке всему свету. Не газетам, которые немедленно начнут следить за каждым их шагом.

Никто не знал, что именно она позволила ему попробовать на вкус тем днём, в его личном кабинете, где единственными свидетелями оставались стены.

Никто не знал, к чему она позволила ему прикоснуться.

Чем позволила ему овладеть.

Никто не слышал её тихого вскрика боли, вздохов наслаждения, последовавших за ним, и того, как она окончательно потеряла себя за мгновение до него самого, когда они оба растворились в блаженстве своей тайной, совершенной любви.

И он не услышал, как открылась дверь кабинета.

Не услышал потрясённого шёпота женщин, собравшихся за порогом.

Не понял, что произошло, пока Серафина вдруг не напряглась в его объятиях, не оттолкнула его и не отпрянула, тщетно пытаясь прикрыть обнажённое тело.

Пока графиня Уайт не воскликнула с ужасом:

— Серафина!

А затем не рявкнула: