— За вами ведь никто не следил?

Если бы за ней проследили, её репутация была бы погублена. А он вовсе не желал её погубить. Он хотел лишь одного — чтобы она принадлежала ему. Тайно, вдали от чужих глаз. В Лондоне во время светского сезона уединения было не сыскать.

— Нет, ваша светлость, — ответил кучер, и в его голосе едва слышно промелькнула обида. — Я в точности следовал вашим указаниям.

Хейвен уже заглядывал в карету, и дыхание перехватило у него в груди, когда показались юбки — густого ягодно-красного цвета. Цвета желания. Греха. Любви. Именно любви.

Он протянул руки, чтобы помочь ей выйти. Её ладони были затянуты перчатками того же соблазнительного оттенка, а сами руки скрывались под безупречно скроенным серым дорожным плащом, застёгнутым до самого горла с подобающей благопристойностью.

Он ненавидел этот плащ и поклялся снять его с неё, как только они окажутся в доме. Как только она ступит на твёрдую землю — землю, которая вскоре станет их общей.

Как только он попросит её стать своей женой.

Она улыбнулась ему, запрокинув голову.

— Надеюсь, вы понимаете, насколько сильно я вам доверяю, ваша светлость. Некоторые могли бы сказать, что отправляться в многочасовую поездку в карете, одной, неизвестно куда — затея весьма сомнительная.

Он поднёс её руку в перчатке к губам, мечтая избавиться от разделявшей их ткани. Мечтая ощутить прикосновение её тёплой кожи. Скоро.

— Ваше доверие для меня бесценно, миледи.

Она скользнула взглядом мимо него, к усадьбе.

— Впечатляющий коттедж.

Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на массивное здание, на холодные камни, которым были сотни лет и которые помнили поколения герцогов, живших здесь до него. Вместо этого он понизил голос до шёпота и, сам едва узнавая себя, произнёс:

— Хотел бы я, чтобы это был коттедж.

Её глаза озорно блеснули.

— И что же тогда? Вы — скромный пастух, а я — румяная доярка?

Он предложил ей руку, и она вложила свою ладонь в сгиб его локтя. Вместе они поднялись по каменным ступеням и прошли через огромный вход, за которым их не встретило ни одного слуги. Малкольм отпустил прислугу на весь день, присвоив это время себе. Сегодня ему не нужно было играть роль герцога. Рядом с Серафиной — никогда.

И всё же он наклонился к её уху и тихо спросил:

— Именно этого вам хотелось бы?

Она подняла на него глаза.

— Пастух, дровосек, мясник, ловец крыс… Кем бы вы ни решили стать, я буду счастлива.

Он ей верил.

Был ли в его жизни хоть кто-нибудь, кому прежде всего нужен был он сам, а уж потом — его титул? Ни одна из женщин, преследовавших его на лондонских балах, ни один из мужчин, добивавшихся его дружбы и финансовой поддержки… даже собственная мать.

Впрочем, его мать всегда интересовал лишь титул. Ребёнок, необходимый для его сохранения, был всего лишь несущественной подробностью.

Но Серафине нужен был он. Не титул. Не герцог Хейвен. Малкольм.

Он провёл её в свой личный кабинет — единственную комнату во всём доме, где чувствовал себя по-настоящему свободно. В камине потрескивал огонь.

— Ловец крыс? — переспросил он, повернув её к себе, когда дверь за ними закрылась.

Её близость успокаивала его, согревала, словно вместе с ней в комнату проникло тепло, которого ему так долго не хватало.

Она улыбнулась.

— От них бывает немало пользы.

— А кем бы вы хотели стать?

Он притянул её к себе.

Она обвила руками его шею, запустив пальцы в волосы, и ему стоило немалых усилий не закрыть глаза, чтобы просто раствориться в этом прикосновении.

— Кем бы вы хотели меня видеть? — спросила она, встретившись с ним взглядом своих прекрасных голубых глаз. Ей словно удавалось заглянуть прямо в его душу.

Ему не нужна была выдуманная, идеальная версия Серафины. Он не нуждался в фантазиях. Она сама была его мечтой.

Сердце бешено колотилось. Малкольм покачал головой.

— Кем пожелаете, — прошептал он. — Кем угодно, лишь бы вы были счастливы.

— Тогда портнихой, — так же тихо отозвалась она, опуская взгляд на ткань его сюртука и проводя ладонью по дорогому материалу. — Я буду чинить одежду при свечах, петь у окна и ждать, когда вы вернётесь домой.

Он согласился бы на такую жизнь. Отдал бы за неё всё, что имел. На любую жизнь, которую она могла бы ему подарить.

Но ему не придётся отказываться от всего ради этой мечты.

— А что бы вы пели?

Она улыбнулась.

А потом, спаси его Господь, запела.

Словно ангел.

Здесь сердце, улыбка, любовь обитают, Здесь волк и голубка, и ангел сияют. Она позабыла игрушки, мечты — И в сердце мальчишки родилась тогда ты.

Он притянул её к себе, не в силах поступить иначе. Не в силах отвести взгляд от её прекрасных голубых глаз, думать о чём-то, кроме её голоса, её запаха, её прикосновений.

— Я и не знал, что вы умеете петь.

Она смущённо покраснела.