Её сёстры дружно, едва слышно ахнули от столь откровенного ответа. И впервые с того момента, как карета появилась на подъездной дорожке, Малкольм понял: даже они были немного растеряны, увидев, какой сильной стала Серафина.

Но и он сам изменился. Больше он не боялся правды.

Малкольм один раз кивнул.

— Нет. Я тоже.

Он не знал, какого ответа ждал от неё. Да и вообще не знал, чего теперь от неё ожидать: поступков, слов, и того и другого — или ни того ни другого.

Серафина ничего не сказала. Вместо этого она глубоко, протяжно вдохнула, повернулась к нему спиной и вошла в дом.

И тогда Малкольм понял, что она, возможно, больше никогда не станет поступать так, как он от неё ожидает.

Ей следовало выбрать другую спальню.

В тот момент, когда сёстры щебетали вокруг, словно сороки, всё казалось совершенно естественным: подняться по широкой центральной лестнице Хайли, свернуть налево, в огромное семейное крыло, и распределить между ними самые роскошные комнаты поместья — такие же великолепно обставленные, какими она их помнила.

И лишь закончив, Сера осознала, что в этом надёжном семейном убежище для неё самой осталась единственная комната — та самая, которую ей отвели много лет назад, когда она была герцогиней.

Когда она была герцогиней.

Сера всегда думала о своём титуле в прошедшем времени. Как и обо всём, что имело отношение к Хейвену.

В конце концов, они не виделись два года и семь месяцев, а по-настоящему спокойно разговаривали друг с другом больше трёх лет назад. Прошлое казалось самым подходящим местом для всего, что было связано с ними.

Даже теперь.

Она стояла у окна в покоях, предназначенных для герцогини Хейвен, и смотрела, как солнце медленно поднимается над восточной окраиной поместья, прогоняя чёрную ночную тьму и окрашивая небо в серый цвет, который при желании можно было бы назвать лавандовым.

Серафина предпочитала надёжность серого.

В конце концов, сама комната тоже была серой — от воспоминаний, приглушённых и выцветших, словно вместо нескольких лет миновали десятилетия, а вместе с ними истлели и все обещания.

Она совершила ошибку, выбрав эту спальню, потому что когда-то она принадлежала ей. Но прежней женщины больше не существовало. Более того, всего через несколько недель Сера окончательно освободится от той своей прежней жизни, а комната перейдёт к другой женщине.

Комната. Дом. Муж. Постель.

И всё же три ночи беспокойного сна в этой постели так и не убедили её в том, что следовало выбрать другую спальню.

— Вы уже проснулись.

Сера вздрогнула и резко обернулась на голос, доносившийся из соединявшего комнаты дверного проёма. Там стоял Хейвен, словно она вызвала его одной лишь силой мысли.

Он был безупречно одет и выглядел так, будто на дворе стояла середина утра, а не едва занимался рассвет. Будто сам был ярким пятном среди серых теней.

Она прищурилась.

— Эта дверь была закрыта, герцог. Я не давала вам разрешения ею пользоваться.

Он приподнял бровь и с нарочитой неторопливостью принялся поправлять манжету рубашки.

— Не знал, что мне требуется разрешение на использование собственной двери.

— Поскольку она ведёт в мою спальню, я предпочитаю, чтобы вы считали её моей.

Один уголок его рта приподнялся, и Сера возненавидела то, как он сейчас выглядел. Красивый, молодой и совершенно невыносимо опасный.

— Может, нам стоит разделить её на двоих?

Что-то пронзило её при этих дразнящих словах. Что-то похожее на воспоминание. Отголосок далёкого прошлого, казавшегося теперь целой вечностью, когда он был мужчиной, она — женщиной, и только это имело значение.

Какую игру он затеял?

Сера расправила плечи.

— Думаю, вы сошли с ума, если полагаете, будто я хочу делить с вами хоть что-нибудь. Особенно столь тесное пространство.

— Это вы выбрали эту комнату, Ангел, — произнёс он негромко; в его голосе ещё слышалась хрипотца спросонья. — Неужели забыли о двери?

Её губы превратились в тонкую линию. Его слова задели в ней что-то давно забытое, что-то, чему она вовсе не желала давать волю.

— Не называйте меня так.

— Когда-то вам нравилось это прозвище.

В прошлой жизни.

— Никогда не нравилось. Глупое имя.

— Серафимы — высший чин ангелов, — напомнил он. — Вас назвали в их честь.

— Вы достаточно хорошо знаете мою мать, чтобы понимать: за всю свою жизнь она ни разу не задумалась ни о чём духовном. И вы всерьёз полагаете, что она назвала меня в честь ангела?

Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на широкой груди, словно для них было совершенно естественно разговаривать вот так, с самого раннего утра. Непринуждённо. Как мужу и жене.

На его губах вновь появилась та самая полуулыбка.

— И всё же я так думаю.

Сера тихонько рассмеялась и снова повернулась к окну.