— Всех благовоспитанных юных леди учат пению.

Но не так. Не таким голосом.

Его объятия стали крепче.

— Только вы не леди. Вы портниха, поющая у окна. И у вас самый прекрасный голос из всех, что мне доводилось слышать.

Она тихо вздохнула, погрузившись в эту мечту.

— Только в моих грёзах.

Он покачал головой.

— Попробуйте помечтать о чём-нибудь другом.

Она рассмеялась, и этот смех, как всегда, наполнил его светом.

— Похоже, я совершенно не умею играть в эту игру.

— Напротив, — возразил он, коснувшись пальцами её подбородка и приподняв её лицо. — Вы прекрасно с ней справляетесь. Но у меня есть картина получше.

Она удивлённо приподняла брови.

— Неужели?

— Вы — герцогиня.

Её глаза широко распахнулись, и он увидел в них желание. Не к титулу. К нему.

Она хотела его.

Малкольм продолжил, не отрывая от неё взгляда:

— Вы безупречны. Вы так высоко надо мной, что я не осмеливаюсь даже взглянуть на вас.

Разумеется, он смотрел на неё. И не мог бы перестать, даже если бы захотел.

— Не осмеливаюсь даже думать о вас.

Она снова залилась румянцем, и он провёл большим пальцем по порозовевшей щеке.

— И уж точно не должен прикасаться к вам.

Её губы приоткрылись, и он не смог удержаться, наклонившись ближе. Слава небесам, они были одни.

— А целовать вас мне и вовсе не следует.

— Глупости, — возразила она, приподнимаясь на носках. — Какой смысл быть герцогиней, если я не могу потребовать, чтобы меня поцеловали?

Она сама преодолела оставшееся между ними расстояние, и Малкольм простонал от наслаждения, когда она отдалась его поцелую — нежная, податливая, совершенная. От неё пахло мятой, и на вкус она была такой же. Всегда мята, словно она постоянно готовилась к его появлению.

Он скользнул языком по её губам, проник в приоткрытый рот, лаская и исследуя его, пробуя её на вкус, пока она не отдалась ему целиком — этому мгновению, этому запретному счастью. А затем она сама ответила ему, повторяя каждое движение, и его руки уже нашли застёжки плаща. Он быстро расстегнул их, стянул плащ с её плеч и спустил по рукам.

Она без колебаний помогла ему.

И Малкольм счёл настоящим чудом, что всё-таки сумел отстраниться от неё.

Они оба тяжело дышали.

Она подняла на него глаза.

— Малкольм?

Он закрыл глаза, услышав своё имя, и позволил захлестнувшему его наслаждению прокатиться по телу. Как же ему нравилось, когда она называла его так. Он покачал головой.

— Я не собирался, чтобы всё зашло так далеко…

Она улыбнулась.

— А я собиралась.

Её дерзкие, бесцеремонные слова оказались для него слишком сильным испытанием. Кто она такая, эта женщина? Откуда в ней столько смелости? Столько уверенности? Как ей удавалось так легко управлять им? И почему он сам так отчаянно этого желал?

А затем она прошептала:

— У нас осталось не так много времени.

Она была права. Всего через несколько часов ей предстояло вернуться в Лондон. Он привёз её сюда, чтобы побыть с ней наедине, вдали от любопытных глаз и назойливых пересудов. Не для того, чтобы овладеть ею, а для того, чтобы попросить её руки.

Ему следовало обратиться к её отцу. Попросить разрешения, как полагалось.

В конце концов, он герцог, чёрт возьми! Существовал определённый порядок, которому надлежало следовать, когда просишь руки девушки.

Но он не хотел вмешивать в это посторонних. Он хотел её — только её, наедине с собой. Хотел, чтобы между ними всё было честно. Чтобы она принадлежала ему не из-за титулов, деловых соображений, денег или земель и уж тем более не потому, что так распорядится её отец.

Не имело значения, чего желает какой-то старик. Значение имело лишь то, чего хочет она. Что выберет сама.

И она выбирала его.

Она была единственным человеком в его жизни, который действительно выбрал его самого.

Времени на разговор с её отцом хватит и потом. Тот не откажет. От герцогского титула ещё никто не отказывался.

Но что, если откажет она?

Сердце Малкольма бешено колотилось, хотя Сера смотрела на него с любопытством и улыбалась. Она потянулась к нему, и одна красная перчатка скользнула вниз по его руке, оставляя за собой огненный след.

— Малкольм?

Он поймал её ладонь.

— Что вы сказали матери? Сёстрам? Как вам удалось от них ускользнуть?

Позже нерешительность, мелькнувшая в её взгляде, будет преследовать его, не давая покоя. Но в тот момент он едва её заметил.

— Я сказала, что навещу заболевшую подругу. Что вернусь к вечеру.

Он кивнул. Оправдание было не самым убедительным, но и не настолько плохим, чтобы вызвать подозрения. Оно давало им час. Возможно, два. Достаточно, чтобы он сделал ей предложение. Достаточно, чтобы добиться её согласия.

А если она не согласится?