Когда мы спешились, я инстинктивно крепче прижала к себе Луну. Приятная тяжесть её маленького тельца помогала мне не поддаваться изнеможению. Роман шёл впереди, расправив широкие плечи. Сильный и решительный, он молча нёс на себе бремя ответственности за безопасность каждого из нас. Следом спешился Малик. Его взгляд задержался на Рейне с нежностью, которую он пытался скрыть, но безуспешно.

Стоило нам распахнуть тяжёлую дверь, как навстречу хлынула волна тепла, пропитанная смешанными ароматами жареного мяса, эля и горящих сосновых поленьев. Пространство наполняли оживлённые разговоры и мелодичные переборы струн лютни странствующего певца — разительный контраст с угрюмой тишиной дороги. Мой желудок громко заурчал, напоминая, как давно мы не ели ничего сытнее сухого хлеба и сыра. Низкий потолок таверны и открытые деревянные балки создавали ощущение домашнего уюта, а мерцающие на столах свечи делали обстановку ещё более располагающей. Казалось, мы нашли убежище, где хотя бы ненадолго можно было сбросить с плеч тяжесть всего мира.

— Нам нужны три комнаты, — сказал Роман хозяйке таверны, полноватой женщине с проницательными глазами, которая прищуренно разглядывала нас поверх своей учётной книги.

— Три комнаты? — переспросила она с усмешкой. — Вы вообще представляете, куда приехали? Паломников кругом полно, все ищут ночлег. У меня осталось всего две комнаты, и вам придётся потесниться. Comprenez-vous5?

— Oui6, — коротко кивнул Роман. — Понимаю.

Стоявший рядом со мной Малик неловко переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на Рейну. Его увлечение ею было очевидным: оно читалось в каждом взгляде, в каждом мгновении, когда его внимание невольно возвращалось к ней. Однако Рейна отвечала ему настороженным недоверием. Горе и привычка держать окружающих на расстоянии воздвигли между ними невидимую стену.

— Я посплю на полу, — поспешно предложил Малик. Голос звучал уверенно, хотя на щеках проступил лёгкий румянец.

Роман занялся размещением с присущими ему спокойствием и решительностью, хотя напряжённые скулы выдавали его раздражение. Монеты звякнули о деревянную стойку — за возможность отдохнуть пришлось выложить целое состояние. Казалось, он неизменно нёс на своих плечах всю тяжесть нашего выживания, сохраняя при этом невозмутимое достоинство. И я восхищалась им за это.

— Спасибо, — тихо произнёс он ровным, спокойным голосом, в котором слышалось невысказанное обещание и дальше нести на себе тяжесть нашего мира — мира, балансировавшего на грани хаоса.

Следуя за ним к отведённой нам комнате с Луной на руках, я гадала, что принесёт завтрашнее утро. Пока у нас была крыша над головой и мы оставались вместе. Этого должно было хватить.

Комната оказалась скромной, её едва освещало мерцающее пламя одинокой свечи. Старые, неровные стены словно отражали усталость, поселившуюся в моей душе. Луна, моя сладкая опора посреди бушующей бури, слегка зашевелилась у меня на груди, когда я сбросила тяжёлый плащ. Роман сложил наши вещи в углу, затем аккуратно расстелил плащ, сооружая из него импровизированное гнёздышко. Я осторожно уложила Луну на мягкую ткань и подвернула края вокруг её маленького тельца, словно пытаясь оградить дочь от всей тяжести мира, оставшегося за этими стенами. Сердце болезненно сжималось от тоски по жизни, которой мы заслуживали, — жизни без страха, преследований и зловещих теней, подобравшихся слишком близко.

— Оливия, — тихо произнёс Роман, вырывая меня из задумчивости. — Я распорядился приготовить тебе ванну. А потом сделаю массаж.

Его слова были простыми, но в них звучала нежность, так не похожая на ту стальную твёрдость, без которой нам было не выжить все эти недели. В его глазах светилась тихая преданность, словно целебный бальзам смягчавшая саднящие раны моего сердца.

— Спасибо, — прошептала я.

Он кивнул, едва заметно улыбнувшись, и вышел проверить, готова ли ванна.

Оставшись наедине со своими мыслями, я поняла, что хочу большего, чем просто выживать. Я тосковала по его прикосновениям — не потому, что нуждалась в утешении, а потому, что они напоминали мне о жизни и любви среди надвигающихся теней.

— Любимая, — негромко позвал Роман из другого конца коридора.

Передо мной предстала роскошь, о которой в последнее время оставалось лишь мечтать. Над поверхностью большой медной ванны поднимался пар, лениво извиваясь тонкими завитками, словно манящие пальцы, приглашавшие меня подойти ближе. От воды исходило приятное тепло, и казалось, что оно уже успокаивает измученные мышцы, хотя я ещё даже не успела погрузиться в ванну.

— Разве в эту эпоху не принято, чтобы мужчины мылись первыми? — поддразнила я, приближаясь к ванне и слабо пытаясь пошутить. — А женщинам и детям достаётся грязная вода, верно?

Губы Романа изогнулись в ироничной улыбке.

— Возможно, — ответил он.

— Но мы не подвластны времени, любимая. Общественные условности существуют для тех, кто им подчиняется. А мы не из их числа.

Нас связывали собственные правила и потребности.