Матиас продолжал молчать, и его молчание лишь подтверждало наше общее неведение. Мы не знали. Мы оказались в ловушке собственной паутины интриг, потеряв всякую опору, и лишь уверенность в неотвратимости гнева Сальваторе тянула нас всё глубже в бездну.

Зловоние разложения раздирало горло, душа любые слова, которыми я могла бы выиграть для нас немного времени.

— Мы не знаем, — наконец выдохнула я хриплым голосом. Каждое слово с трудом срывалось с пересохшего языка. Во рту смешались привкусы гнили и страха, пока я пыталась выдавить из себя правду. Опарыши извивались в уголках глаз, у рта и в ушах, скользкими тельцами ползая по моей коже. Я в отчаянии принялась царапать лицо, размазывая раздавленных личинок грязными полосами. — Мы спустились в подземелье, чтобы забрать его, но… он исчез.

Сальваторе взревел, и этот рёв, больше похожий на звериный, чем на человеческий, заполнил всю камеру. Он прокатился по сырому подземелью, сотрясая воздух, и с потолка посыпались новые опарыши.

— У нас всё было готово! — прогремел он. Его ярость казалась живым существом, дышащим и пульсирующим. Тени вокруг словно разбухли и задрожали, будто сговорились сделать его гнев ещё страшнее. — А вы оба всё проебали!

Отчаяние ледяными когтями поползло вверх по позвоночнику, пробуждая во мне жалкое подобие притворной храбрости.

— Прости меня, Сальваторе! — взмолилась я дрожащим голосом. Даже мне самой мои слова казались пустыми. — Обещаю, я всё исправлю!

Сальваторе стремительно приблизился и с оглушительной силой ударил меня по щеке. Следом его кулак врезался мне в челюсть, и рот мгновенно наполнился металлическим привкусом крови. Острая, пронзительная боль стала жестоким напоминанием о моём положении. Для него я была не более чем животным. Возможно, он всегда видел во мне лишь это. По коже всё ещё ползали оставшиеся после пробуждения мерзкие твари. Теперь под его взглядом корчилась и моя душа, одинаково содрогаясь от отвращения к его прикосновениям и тяжести его презрения.

— Мне так жаль. Обещаю, мы всё исправим. Пожалуйста, отпусти нас, — умоляла я, чувствуя, как ненависть к самой себе тугим узлом скручивает внутренности. Собственные слова казались горькой желчью, а остатки самоуважения, которые когда-то у меня были, давно оказались погребены под тяжестью столетий рабского служения и грехов.

— Жалкое зрелище, — выплюнул он с таким отвращением, что оно сочилось из каждого звука. Отвернувшись от меня, Сальваторе направился к Матиасу. С каждым его шагом ветви белладонны, оплетавшие моего отца, сжимались всё сильнее, впиваясь в плоть, словно змеи, обвивающие добычу. Цветы и ягоды дрожали, и их движения были жутко синхронными, напоминая предсмертные судороги, предвещающие гибель жертвы.

Матиас судорожно хватал ртом воздух, и каждый хриплый выдох свидетельствовал о его мучениях. Лицо исказилось от агонии, словно сам череп сдавливали невидимые тиски. Грудь вздымалась и опадала короткими, неровными рывками. Его сердце словно заходилось от ужаса, а не от болезни.

— Мы загладим свою вину. Мы вернём доверие Оливии, — прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

Сальваторе рассмеялся. Его смех прозвучал пусто, без малейшего намёка на веселье.

— Будь мои сыновья постарше, вы бы мне вообще не понадобились.

Его презрение ранило острее любого клинка, проникая глубже видимых ран моего отца.

— Обещаю, я всё исправлю, — снова произнесла я едва слышным шёпотом, прекрасно понимая всю бесполезность своих слов. — Мы вернём доверие Оливии.

— Чушь, — резко оборвал меня Сальваторе, наклонившись так близко, что его дыхание обожгло мою кожу словно яд. В его глазах пылала холодная решимость. — С Оливией для вас всё кончено. Вы окончательно уничтожили эту возможность.

Он выпрямился, и его властное присутствие словно заполнило всю камеру, когда он вынес нам приговор.

— Вы найдёте для меня свитки, необходимые для воссоединения клинков. Вы обыщете самые отдалённые уголки земли и добудете эти свитки раньше, чем Оливия успеет до них добраться.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как сердце проваливается в бездну под тяжестью его слов. Наша судьба больше нам не принадлежала.

— А теперь слушайте, что будет дальше, — продолжил Сальваторе с пугающим, нарочитым спокойствием. — Вы найдёте древние свитки, иначе я убью твоего сына Анджело. А потом разрежу тебя на куски и брошу в свой ядовитый огонь.

Угроза повисла в воздухе, словно занесённое лезвие гильотины, готовое в любой миг обрушиться на наши головы. Неудача означала нечто гораздо худшее, чем смерть, — полное уничтожение, настолько чудовищный конец, что я даже не могла до конца осознать весь его ужас.

Глаза наполнились слезами, и тусклый свет камеры расплылся передо мной. Я пошевелилась, и сковывавшие меня цепи тихо звякнули. Их холодные, неумолимые объятия безжалостно напоминали, что я пленница.