Безжизненное тело Рауля распростёрлось на холодном каменном полу. Его неподвижность не оставляла сомнений в том, какая участь его постигла. От увиденного меня замутило, но я заставила себя смотреть, замечая каждую жуткую подробность. Бальтазара нигде не было. Он либо сбежал, либо его кто-то забрал. От мысли, что он разгуливает где-то на свободе, по спине пробежала дрожь ужаса.

Внутри меня нарастали гнев и паника, такие же густые и удушающие, как дым, всё ещё висевший в воздухе.

— Все мертвы, — прошептала я дрожащим от ярости и душевной боли голосом. Грудь тяжело вздымалась, сердце бешено колотилось о рёбра. — Как же я, блядь, ненавижу свою мать! Она пыталась убить меня. Она пыталась убить мою дочь.

Перед глазами вновь и вновь возникали образы Матиаса и моей матери, ускользавших, словно тени на рассвете. Эти картины преследовали меня, и я никак не могла от них избавиться.

— Где Осман? — спросила Рейна надломленным голосом. — А Малик? Может, ему нужно было подкрепиться?

Хрупкая, едва теплившаяся надежда шептала, что они всё ещё могут быть живы. Я цеплялась за неё, словно утопающий за обломок дерева.

— Роман отправился к пещерам… — произнесла я неуверенно, стараясь удержаться за эту возможность. — Не знаю, где Малик, но ты можешь быть права. Будем надеяться, что так и есть.

Тяжесть потери и гнетущая тишина стали невыносимыми. Отвернувшись от подземелья, напоминавшего склеп, я направилась наружу, надеясь найти хоть какое-то облегчение на свежем воздухе. Над головой раскинулось издевательски ясное небо, окрашенное нежными оттенками бледного золота и лаванды. Последние краски рассвета постепенно уступали место дневному свету. Его безмятежное сияние словно насмехалось над разрушениями внизу — равнодушная красота на фоне руин.

Рейна стояла рядом со мной. Её лицо отражало то же опустошение, что царило вокруг. Маленькая ладошка Рози скользнула в мою руку, и это крошечное прикосновение помогло мне удержаться за реальность в мире, который окончательно сошёл с ума.

И вдруг сквозь дымку разрушений мелькнул проблеск надежды. Вдалеке появились две фигуры, бегущие от конюшен. Роман и Малик. Живые. Облегчение нахлынуло на меня, приливом сил смывая всю тяжесть отчаяния. Они сумели обмануть смерть, пережили огненный ад и теперь мчались к нам, словно само спасение обрело человеческий облик.

— Роман! — закричала я, вновь обретая голос.

С Рейной и Рози рядом я бросилась им навстречу — навстречу долгожданному воссоединению, навстречу мужчинам, которые не позволили разрушению поставить точку в нашей истории. Вокруг клубилась пыль, пока расстояние между нами стремительно сокращалось. Сердце громыхало в груди, и с каждым его ударом я ускоряла шаг.

Очертания Романа становились всё отчётливее сквозь дымку, пока наконец его руки не сомкнулись вокруг меня, притягивая в отчаянные объятия.

— О, любимая моя, ты жива, — выдохнул он дрожащим от облегчения голосом.

Его поцелуи осыпали мой лоб, словно мягкие капли дождя, а затем он отыскал взглядом безмятежное личико малышки Луны. Каждое последующее слово становилось для меня спасительной нитью посреди пережитого хаоса.

— Вы обе… Я так за вас переживал, — бормотал он между поцелуями. Его низкий голос был переполнен чувствами.

— Моя мать устроила пожар, — произнесла я, и слова оставляли на языке горький, болезненный привкус. — Она заперла меня в комнате. Меня спасла какая-то женщина… Я даже не знаю, кто она такая.

Объятия Романа стали крепче, и из глубины его груди вырвалось рычание. От него исходила такая ярость, что её жар мог сравниться с теплом тлеющих вокруг руин.

Неподалёку Малик держал Рози на руках, нежно целуя её маленькое личико и макушку, словно стремился защитить от всего на свете. Хотя пережитое оставило след на них обоих, их воссоединение стало тихим, пронзительным напоминанием о том, что нам всё-таки удалось сохранить среди стольких потерь.

Рейна стояла в стороне. На фоне разрушений её одинокая фигура казалась особенно беззащитной. Она заговорила едва слышным шёпотом, но в её голосе ощущалась вся тяжесть сокрушительного предчувствия.

— Вы видели Османа?

Роман немного ослабил объятия и повернулся к ней. Его лицо омрачилось скорбью.

— Прости, Рейна, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала тяжёлая окончательность. — Осман погиб. Я пытался его спасти… Но это было невозможно.

Ноги Рейны подкосились, лицо исказилось в беззвучном крике, и она начала падать. Малик мгновенно бросился к ней, успев подхватить её обмякшее тело. Наконец из её груди вырвался страшный, надрывный вопль — гортанный вой разрываемой на части души, прокатившийся эхом среди окружавших нас безмолвных руин.

Пепел под моими ногами словно шептал о предательстве и потерях с каждым шагом, пока я приближалась к ней. На фоне ночной темноты Рейна казалась сломленной тенью, а её боль была настолько сильной, что почти физически ощущалась в воздухе.