В её облике было что-то неземное, однако хрупкая фигура казалась настолько тонкой и изящной, что создавалось впечатление, будто сильный порыв ветра мог запросто сбить её с ног.

Но это впечатление было обманчивым. За внешней хрупкостью скрывалась стойкость, закалённая, возможно, годами молчаливого упорства и напряжённого умственного труда. Её оливковая кожа придавала ей экзотическое очарование, в котором переплетались богатство культуры и отголоски истории. Она напоминала Шахерезаду, хранившую бесчисленные истории, готовые превратиться в шёпот, предназначенный для ушей заворожённого слушателя — то есть меня.

Это сочетание противоположностей — внешней нежности и несокрушимой внутренней силы — делало её невероятно притягательной. Она была живым противоречием, прекрасной загадкой, в глубине которой таились непреклонная воля и острый ум, сиявшие ярче драгоценностей в сокровищнице Османской империи.

— Какая красивая женщина, — прошептал я так тихо, что мой голос едва нарушил напряжённую тишину между нами.

Её кожа была безупречной, тёплого оливкового оттенка, если не считать жестоких пятен багрово-фиолетовых синяков, покрывавших тело и безмолвно свидетельствовавших о пережитых страданиях.

— У неё лицо ангела, — снова пробормотал я, словно эти слова могли смягчить жестокую реальность её ран, словно, назвав её прекрасной, я мог создать хрупкий щит, способный оградить её от правды.

Меня терзали угрызения совести, и я отчаянно пытался собрать разбегающиеся мысли воедино.

— Мне так жаль, — с трудом выговорил я, с непривычным ощущением запинаясь на каждом слове. — Я понятия не имел, что здесь кто-то есть.

Мой голос звучал чужим, прерывистым и неуверенным — совсем не похожим на голос невозмутимого мужчины, каким меня привыкли видеть окружающие.

С каждым новым запинанием мне всё сильнее хотелось отступить, уйти и оставить её в покое.

— Я вернусь позже, — сказал я ей, хотя и сам не мог понять, было ли это обещанием или мольбой.

— Всё в порядке, — ответила она с нежностью, которая казалась совершенно несовместимой с расцветшими на её коже синяками. В её движениях сквозило изящество, когда она подтянула простыню, пытаясь прикрыть то, что я уже успел увидеть, и слегка поморщилась, когда ткань коснулась болезненных ран.

Я не мог пошевелиться. Несмотря на все мои благие намерения, ноги словно приросли к полу.

— Я сейчас уйду, — произнёс я, спотыкаясь о слова, которые казались камнями во рту. Странное чувство захлестнуло меня — смесь желания и беспокойства, чего-то, чего я не ощущал в себе уже много лет.

Без предупреждения в сознание прокралась навязчивая, первобытная мысль: я хочу обладать ею.

Нахлынувшие тоска и жажда этой женщины оказались сокрушительными, наполнив меня неистовой, мучительной потребностью, пульсировавшей в каждой клеточке тела. Моё желание было почти осязаемым — обжигающим пламенем, грозившим поглотить меня целиком. Я чувствовал, как меня тянет к ней, словно магнитом, всё ближе и ближе, пока я окончательно не утратил себя в бездонной пучине страстного томления.

Её ясные глаза смотрели прямо в мои, и в них читался немой вопрос.

— Почему вы здесь? — мягко спросила она, пошевелившись под тонкой простынёй. — Что вам нужно?

Я вновь вспомнил о неотложной цели своего прихода, и это вырвало меня из плена отвлекающих мыслей.

— Противоядие, — ответил я уже более уверенным голосом, цепляясь за причину, которая привела меня сюда. — Я пришёл за противоядием от отравления белладонной. Для Марселиуса, — запинаясь, пояснил я.

— Пожалуйста, возьмите Калабар, — сказала она, продемонстрировав неожиданную и весьма красноречивую осведомлённость об этом средстве.

Я направился к шкафу напротив кровати, где хранились тёмно-зелёные флаконы, и мой взгляд снова скользнул по ней. Вид этой женщины — такой измученной, но сохранившей спокойное достоинство — разжёг во мне яростное желание защищать её. Как она оказалась в таком состоянии? В груди вспыхнула непреодолимая потребность оградить её от любых дальнейших страданий.

Я взял флакон с экстрактом Калабара для Марселиуса, ощущая его тяжесть не только в руке, но и на сердце.

Этой потрясающей женщине требовалось нечто большее, чем обычное растительное противоядие. Ей нужен был кто-то, кто позаботился бы о том, чтобы никто больше не причинил ей боли. Как бы странно это ни казалось, я хотел стать тем мужчиной, который будет защищать её и заботиться о ней.

Я сел на кровать рядом с ней, и деревянный каркас скрипнул под моим весом.

— Что случилось? Это Охотники за временем сделали с тобой такое? Вас с Марселиусом держали в одном месте? — Мой голос звучал едва слышным шёпотом, охрипшим от тревоги.

— Да, — ответила она дрожащим голосом. — Нас схватил Рауль Коста. Это было ужасно.

Боль в её глазах отражала синяки, уродовавшие кожу. Каждый из них был безмолвным свидетельством пережитых ею кошмаров.