Она испуганно кивнула, широко раскрыв глаза, и подхватила девочку на руки. Я не стал ждать, чтобы увидеть, расплачется ли Рози или продолжит надеяться, что я останусь. В моей голове не осталось места ни для чего, кроме обжигающей злости.

Я направился к выходу. Мои сапоги громко стучали по деревянному полу, а захлопнувшаяся за спиной дверь с грохотом отозвалась эхом моей ярости. Дом — клетка, которую я сам для себя создал, — остался позади, когда я зашагал к конюшням. Руки чесались от желания что-нибудь сделать. Что угодно, лишь бы дать выход бушевавшей внутри буре.

Добравшись до конюшни, я рывком распахнул дверь, и та с грохотом ударилась о стену. Лошади испуганно вздрогнули, тревожно вращая глазами. Я подошёл к ближайшему стойлу, где стояла гнедая кобыла с белой проточиной вдоль морды — Быстрокрылая. Почувствовав моё настроение, она фыркнула, но сейчас мне было не до ласки. Я схватил её за недоуздок, вывел из стойла и быстрыми, резкими движениями оседлал.

Вскочив в седло, я вонзил пятки в бока кобылы, и мы сорвались с места, словно стрела, выпущенная из лука. Ритмичный стук её копыт о землю стал звуковым сопровождением хаоса, царившего у меня в голове. Деревья проносились мимо размытыми пятнами, пока мы мчались по знакомым тропам. Ветер хлестал меня по лицу, но ничуть не остужал пылавшую внутри ярость.

А затем нахлынули мучительные мысли об опасной игре с судьбой, в которую я ввязался не один, а целых два раза. Оливия и Роман — ничего не подозревающие пешки в партии, над которой я давным-давно потерял контроль. В памяти замелькали жестокие, издевательские образы: языки пламени, пожирающие древние деревянные балки, крики, разрывающие ночную тишину… Трагедия из прошлой жизни, которую я надеялся навсегда похоронить в глубинах памяти. И вот я снова балансировал на тончайшей грани между спасением и проклятием, а пространство для манёвра становилось всё уже.

Я пригнулся к шее Быстрокрылой, подгоняя её всё сильнее, словно мог ускакать от сожалений, окутывавших меня подобно погребальному савану. Лес превратился в размытое зелёное пятно, испещрённое тенями, и я с облегчением погрузился в оцепенение, которое всегда приносила верховая езда. Это было временное бегство, короткая передышка от неумолимого потока самообвинений, грозившего меня утопить. Но даже когда мощные скачки лошади уносили меня всё дальше от дома, от правды было не скрыться — я облажался. И на этот раз цена моей ошибки могла оказаться выше, чем я был способен вынести.

Копыта Быстрокрылой с яростной ритмичностью били по земле, вторя смятению в моей груди. Я уже не мог различить, где заканчивалось биение её сердца и начиналось моё. Наши сердца бились в едином сбивчивом ритме, отражая хаос, опутавший мои мысли. Тайны, которые я хранил, были ядом, растекавшимся по моим венам, и только я мог стать противоядием — лекарством, которое не в силах был применить.

— Марселиус, — прошипел я в свистящий ветер. Он был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, а в следующее мгновение его вырвали у меня из-под носа зловещие силы, которых я не мог ни предвидеть, ни понять. Как я мог это допустить? Как мог проявить такую беспечность? Злость на самого себя бурлила и кипела, превращаясь в котёл ненависти к себе, готовый вот-вот взорваться.

Я сбавил галоп до рыси, и лошадь начала тяжело, прерывисто дышать. Каждая хрустнувшая ветка, каждый шорох в подлеске казались обвинением, напоминанием о моём провале. Мы были в этом вместе — Роман, Марселиус и я, — и тяжесть их судеб давила на меня с силой притяжения тысячи лун.

— Матиас его не найдёт, — пробормотал я Быстрокрылой, хотя она ничем не могла меня утешить. — Он врёт им, а я ведь знаю, что он даже не ищет.

Я крепче сжал поводья. Доверять Матиасу, человеку, чьи мотивы были столь же мутными и непостижимыми, как океанские глубины, было верхом глупости. Но какой у меня оставался выбор?

Грудь сдавило, словно сердце зажали в тиски. Мне следовало держать их рядом и вовремя заметить опасность, таившуюся под поверхностью. Вместо этого я сам привёл их прямо в пасть чудовища, ослеплённый собственной самоуверенностью и оглушённый высокомерием. Если бы только я не повёл их за припасами, если бы мы не покинули безопасное убежище. Сожаление грызло меня, словно неутомимый пёс, вцепившийся зубами в самую душу.

— Прости меня, — прошептал я ветру, деревьям и богам, которые давным-давно отвернулись от нас. — Я найду тебя, Марселиус. Клянусь.

Эти слова стали клятвой, высеченной в самой сердцевине моих костей. Но я слишком хорошо знал, насколько хрупкими бывают обещания: их легко дать и ещё легче нарушить.

И оставался ещё один тревожный факт — Алина была жива.

Эта мысль ядовитой змеёй извивалась среди хаоса в моей голове, с каждым повторением всё туже обвиваясь вокруг сердца. Она была призраком прошлого, воскресшим, чтобы преследовать нас в настоящем, и само её существование грозило разрушить всё, ради чего мы трудились. Как ей удалось обмануть смерть, я понятия не имел, и от одной мысли о последствиях её возвращения меня пробирала дрожь.