Я закатила глаза, не в силах скрыть презрения. Неужели происходящее может стать ещё безумнее? В голове бешено кружилась карусель сомнений и откровений, каждое из которых казалось чудовищнее и кошмарнее предыдущего.

Металлический привкус крови и яда тяжёлым осадком лежал на языке. Появление Алины было подобно зажжённой спичке, брошенной в комнату, залитую бензином. Она вошла неторопливой, развязной походкой. В её глазах пылал огонь торжества, а в каждом уверенном шаге сквозила насмешка.

Бальтазар, всё ещё содрогавшийся от яда, пульсировавшего в его венах, впился в неё взглядом, способным расплавить сталь.

— Ну надо же, кого я вижу! Сама змея пожаловала, — произнёс он голосом, пропитанным презрением и болью.

— В конце концов ты проиграл, а я победила, — с издёвкой заявила Алина, окидывая взглядом измождённого Бальтазара, запертого за решёткой. — Сидишь в клетке, как животное.

Его хриплый, горький смех заполнил пространство между нами. Этот звук резал слух, превращаясь в настоящую симфонию агонии, пока яд Белладонны проникал в каждую щель его камеры, в каждую пору его тела.

— Все, кто находится в этой комнате, особенно твоя дочь и Малик, должны узнать, кто ты на самом деле, — выплюнул он, и его голос исказился от отвращения.

— Начнём с того фальшивого дневника, который ты состряпала, расписав в нём наши якобы отвратительные отношения. Утверждала, будто я убил твою семью. Но все должны знать, что это была ты. Ты сама вешалась мне на шею.

Он подался ближе, и его глаза запылали яростью.

— А ещё была та ночь, когда всё произошло. Ты начала ласкать себя прямо перед своей мёртвой сестрой, трахала себя пальцами и умоляла меня выебать тебя, как животное.

Лицо Алины исказилось от ярости.

— Ты ведь так и не написала, как отравляла мой разум ложью о Малике, пока не убедила меня, что он плетёт против меня заговор. Ты жаждала всей власти и стремилась избавиться от каждого, кто вставал у тебя на пути. — Его голос дрожал от гнева и скорби. — А что насчёт Лейлы? Ты изуродовала её и без малейших колебаний сломала ей душу. А потом побежала к Раулю и продолжила свои шлюшьи…

— Так это ты, блядь, убила Лейлу?! — Слова вырвались из Малика, словно извергающаяся лава, обжигающие и разрушительные. В два шага он оказался возле Алины и с неистовой яростью сомкнул руки на её тонкой шее.

— Малик, прекрати! — закричала я, оцепенев от ужаса.

Роман бросился к Малику, отчаянно пытаясь разжать его пальцы на горле Алины.

— Убери свои грёбаные грязные руки от моей дочери! — взревел Матиас, оттолкнув Романа в сторону. Он с такой силой впечатал Малика в стеклянную стену, что содрогнулась вся комната. Моя мать, пошатываясь, отступила в сторону, схватившись за шею, а грудь Малика тяжело вздымалась от едва сдерживаемой ярости.

— Довольно! — Приказ Матиаса прорезал царивший хаос, но Малик уже стремительно удалялся, и громкое эхо его шагов служило грозным напоминанием об опасных страстях, бушевавших между нами.

Матиас вновь устремил холодный взгляд на Бальтазара. Его голос прозвучал ледяным и окончательным приговором.

— Хватит лгать об Алине, Бальтазар. Игра окончена. Ты проиграл. Как только Оливия и Роман найдут кинжал Луны, с тобой будет покончено.

Он повернулся ко мне, и его лицо смягчилось, изображая отеческую заботу, которая, однако, совершенно не отразилась в глазах.

— Пойдём, Оливия. Роман, Алина, уходим. Здесь больше не на что смотреть.

Я расправила плечи, чувствуя, как внутри разгорается непокорность.

— Я не ребёнок, Матиас. Если захочу остаться, то останусь.

Это был мой выбор, мой шанс отстоять право искать правду посреди паутины обмана.

Моя мать шагнула вперёд. На её лице застыло выражение материнского беспокойства, но оно почти не скрывало стальных ноток в голосе.

— Оставайся, если хочешь, но он будет лгать тебе. Впрочем, как пожелаешь, — вздохнула она, словно каждое слово причиняло ей боль. — Я лишь хочу защитить тебя от этого отвратительного чудовища.

Её мольба никак не вязалась с воспоминаниями о строках, написанных её собственной рукой, о страницах, рассказывавших о любви, некогда пылкой и всепоглощающей.

— Но, мам, в своих дневниках ты писала, что любила его, несмотря ни на что, и хотела помочь ему измениться, стать лучше. А теперь ты его ненавидишь. Я ничего не понимаю. — Мой голос дрогнул, выдавая смятение, царившее в душе.

— Чудовища не меняются. Их жажда власти лишь становится сильнее, — решительно ответила она. Её глаза превратились в тёмные омуты непоколебимой уверенности.

Презрительный смех Бальтазара рассёк воздух.

— Ты хотела заполучить эти клинки, чтобы погрузить мир во тьму и править им. Только это тебя и волновало, — бросил он, и его обвинение острым клинком пронзило безупречную броню праведности, которой она себя окружила.