Дверь нашей с Оливией комнаты со скрипом приоткрылась. Петли словно возмущались поздним часом не меньше, чем мои измученные кости. Я ещё не успел толком войти, как Оливия выскочила из темноты и бросилась мне на шею с такой силой, что едва не выбила из лёгких остатки воздуха. Наши губы слились в страстном поцелуе, и меня захлестнул настоящий взрыв чувств — целая симфония облегчения и невысказанных страхов. Нежность её губ, то, как они двигались в совершенной гармонии с моими, разожгли во мне огонь. Мы прижимались друг к другу настолько тесно, насколько позволял её растущий животик. Я чувствовал тепло её тела даже сквозь одежду, и от этого наши объятия становились ещё крепче. Мы искали утешения и уверенности друг в друге, согреваясь взаимным теплом, пока наши сердца продолжали биться.

Наш страстный поцелуй был разговором без слов, но сила наших объятий говорила сама за себя. В тот миг для нас не существовало ничего, кроме друг друга. Мы растворились в океане чувств и страсти.

— Моё огненное пламя, — прошептал я, прижимаясь губами к её волосам. Пьянящий аромат лаванды окутал меня, словно успокаивающее заклинание, чары которого мне никогда не хотелось разрушать. Я жаждал навсегда остаться в её объятиях, окружённый её теплом и едва уловимыми нотками ванили.

Но как бы сильно мне ни хотелось наслаждаться её прикосновениями, существовал вопрос, который нельзя было оставлять без внимания.

— Как прошёл разговор с матерью? — спросил я, чувствуя, как при мысли о навязчивом присутствии Алины у меня неприятно скручивает живот.

Оливия задрожала в моих объятиях. Её неуверенность не нуждалась в словах. В широко распахнутых глазах, поблёскивавших в тусклом свете, отражалась целая буря переживаний, о которых она ещё не успела рассказать.

— Роман. — Её голос дрогнул. — Я не знаю, что делать. Я хочу поверить в историю матери, но некоторые вещи просто не сходятся. Слова Матиаса и Ли не выходят у меня из головы, и они противоречат её версии событий. Я пытаюсь во всём разобраться, понять, кому можно доверять, но у меня не получается.

Она прижалась к моей руке, безмолвно прося утешения, которое мне отчаянно хотелось ей дать.

— Я не знаю, кому верить. Матиас рассказал мне, кто он такой, Бальтазар теперь в плену, и я просто… не знаю. — Слова посыпались из неё, словно камни во время обвала. — А потом мать заявляет, что её держал в заточении какой-то могущественный человек по имени Сальваторе, что он один из Лордов Тени и теперь охотится за мной. Всё перепуталось, я ничего не понимаю. Мне так страшно, Роман. Я нигде не чувствую себя в безопасности.

Я притянул её ближе и крепко обнял.

— Если ты не чувствуешь себя в безопасности, я увезу тебя туда, где тебе ничто не будет угрожать, — произнёс я, вкладывая в эти слова клятву, проникшую до самого мозга костей. — Куда бы ты ни захотела отправиться, мы поедем вместе.

Она пристально всматривалась в мои глаза, пытаясь понять, насколько искренним было моё обещание. В её взгляде я увидел отражение нашей общей решимости — хрупкой, но ещё не сломленной.

Пальцы Оливии отчаянно цеплялись за мои, словно в моём присутствии она пыталась обрести столь необходимую опору. Комната, залитая бледным лунным светом, проникавшим сквозь окно, казалась пугающе огромной, будто могла поглотить нас целиком вместе со всеми своими тенями и тайнами. Оливия сидела на краю кровати, и напряжение в её плечах выдавало охватившее её беспокойство.

— Когда ты уехал, — начала она едва слышным шёпотом, — тебя не было больше месяца. Почему так долго?

Груз нерассказанных историй тяжело давил мне на грудь.

— Поначалу всё шло хорошо, — произнёс я. — Мы встретили Османа, которого привезли с собой. Рауль отнял у него невесту. Но потом… появились Бальтазар и Рауль. — Я замялся. Следующие слова могли окончательно выбить почву у нас из-под ног, и без того едва сохранявшую устойчивость. — Рауль… Он рассказал нам историю своей жизни. О том, как познакомился с твоей матерью и полюбил её. И о том, что у них был общий ребёнок.

Она резко поднесла руку ко рту. Её глаза расширились от неверия, словно перед ней только что возник призрак.

— Что? Этого не может быть, — пролепетала она, дрожа от потрясения и растерянности. — В своём дневнике она ни разу не упоминала, что у неё был ребёнок от Рауля. Наоборот, она писала, что он держал её в цепях и пытал.

Голос Оливии надломился. Образ матери, который она столько лет хранила в памяти, рассыпался на осколки прямо у нас на глазах.

— Рауль рассказал совсем другую историю, — осторожно произнёс я, стараясь смягчить удар. — Он говорил о том, как потерял сына, а потом Алина родила ему ещё одного. И тогда он обрёк собственного ребёнка на мучительную смерть, сделав его подопытным в своём жестоком эксперименте.

Оливия покачала головой. Её дыхание стало частым и прерывистым, пока она пыталась осмыслить услышанное.

— Это безумие, — произнесла она дрожащим голосом. — В дневнике матери не было ничего подобного. Она писала только об ужасах плена у Рауля, о его жестоких экспериментах над ней и о том, как спустя год ей удалось совершить отчаянный побег. Кто-то из них должен лгать. Рауль? Моя мать?

Я коснулся её руки, чувствуя, как она дрожит под моими пальцами. Правда казалась такой же неуловимой, как тени, плясавшие по комнате в мерцающем свете свечи на прикроватной тумбочке.

Груз новых откровений тяжело давил на нас обоих, и комната вдруг показалась слишком тесной, чтобы вместить все обрушившиеся на нас беды.

— Нам ещё во многом предстоит разобраться, — произнёс я. — Но прежде всего я хочу вернуть Марселиуса и найти кинжал.