Я крепче сжала холодные металлические ключи. Сердце бешено колотилось в груди. Тяжёлую тишину темницы нарушали лишь тихие рыдания Бальтазара, баюкавшего голову своего сына. По моей спине пробежала дрожь.

— Кто такая Скарлетт? Кто эти дочери Бальтазара? — прошептала я, и вопросы эхом отразились от каменных стен. — Ты всего лишь чудовищный изверг, Бальтазар. Ты причинил мне невыносимые страдания. Одним жестоким поступком ты оборвал жизнь моего невинного ребёнка и вырвал часть моей души. Ты оставил меня разбитой, искалеченной, истекающей кровью из ран, которые, возможно, никогда не заживут.

Слова упали во тьму, словно камни в колодец, и их горькая правда отозвалась во мне гулким эхом. Он поднял голову, и я увидела, как слёзы оставляют дорожки на его перепачканных щеках.

— Я понятия не имел, что ты носила ребёнка, — с трудом выдавил он. — Ребёнок — это благословение. Я любил своих детей. Они были моей величайшей радостью. Их всех безжалостно отняли у меня. Если я погубил жизнь, которую ты носила в себе, мне искренне жаль. Потерять ребёнка…

Его голос затих, опутанный паутиной скорби.

Растерянность, смешанная с неожиданным и совершенно нежеланным сочувствием, заставила мой желудок болезненно сжаться. Я никогда прежде не видела Бальтазара таким уязвимым, настолько измученным болью. Страдание в его голосе и эти короткие признания заставили меня невольно почувствовать к нему жалость.

— Мне жаль, что так вышло с Тристаном, — произнесла я мягче, чем собиралась. — Матиас не должен был убивать его настолько жестоко. Он мог ударить его мечом и просто ранить. Но отрубить ему голову… Это было ужасно.

Бальтазар резко вскинул на меня взгляд.

— Убирайся отсюда. Матиас и Алина — жестокие чудовища. Уходи!

Сказать, что я была ошеломлена, значило бы не сказать ничего.

— Ты только и делаешь, что лжёшь, — выплюнула я, прижимая ладони к прохладному стеклу. Мне необходимо было чувствовать преграду между нами.

Лицо Бальтазара исказилось от ярости, а в глазах вспыхнул всепоглощающий огонь.

— Думаешь, я всегда был таким? Злобным чудовищем, которое получает удовольствие, причиняя другим боль и страдания? Ошибаешься. Было время, когда тьма ещё не поглотила меня целиком. — Его голос дрожал от переполнявших чувств. — У меня была жена и пятеро детей. Охотники за временем убили их и уничтожили мой дом. Это Матиас послал их. Он завидовал моей жизни и счастью, которым я наслаждался. Но Тёмным ведь не положено быть счастливыми — похоже, существует такой негласный закон. Твоя мать, эта ебаная шлюха, настроила меня против Малика. Из-за неё я заточил его в темницу. Она убила Лейлу. Настоящие чудовища находятся наверху. — Он ткнул указательным пальцем в потолок. — Но ты слишком слепа, чтобы это увидеть. И ты, и твой гладиатор.

Его ярость обрушилась на меня с такой силой, словно он ударил меня. Я попятилась, судорожно хватая ртом воздух. Как человек, только что говоривший о любви и потерях, мог произносить настолько мерзкие слова? Противоречивые образы Бальтазара — скорбящего отца, отвергнутого возлюбленного, безжалостного убийцы — кружились у меня перед глазами, стирая границу между правдой и ложью.

Последние отголоски обвинений Бальтазара продолжали пульсировать у меня в ушах. Алина — моя мать — и Матиас были жестокими чудовищами? Эти слова переплелись с моими мыслями, завязавшись в тугой узел, который я никак не могла распутать. Несмотря на ужас, скручивавший внутренности, в его обвинениях было что-то пугающе правдоподобное.

— Докажи, что не лжёшь, — потребовала я, хотя теперь держалась на расстоянии не столько ради безопасности, сколько в попытке сохранить остатки стремительно таявшей решимости. — Если ты можешь ответить мне хотя бы на один вопрос, скажи, где Марселиус?

Лицо Бальтазара растянулось в коварной ухмылке, словно по каменной статуе пролегла трещина. От дурного предчувствия у меня по коже побежали мурашки.

— Зачем спрашивать меня, где он, если Матиас и так знает? Он просто водит тебя за нос, выставляя себя героем, хотя на самом деле они с Раулем заодно, как два вора. — Голос Бальтазара сочился злобой, а в глазах сверкнул хитрый огонёк, выдававший его истинные намерения. Казалось, я буквально ощущала привкус лжи в его дыхании.

От смысла его слов к горлу подступила желчь, но я с яростной решимостью, рождённой страхом, заставила себя подавить тошноту.

— Бальтазар, прекрати настраивать меня против Матиаса, — произнесла я с властностью, которой на самом деле не чувствовала. — Я знаю, что ты снова пытаешься отравить мой разум, как уже делал раньше, когда настраивал меня против Романа.

Его глаза, тёмные омуты, отражавшие годы мучений, смягчились. Он смотрел куда-то мимо меня, вдаль, в место, недоступное моему взору.