Мои мысли были поглощены воспоминаниями о страстных ночах, которые мы с Романом проводили вместе, укрывшись от посторонних глаз под покровом темноты. Отголоски нашей близости оставались со мной сладостно-горьким напоминанием, помогавшим переживать долгие, одинокие дни. Я тосковала по его теплу, по его силе, но сегодня ночью шла сквозь темноту одна. Сердце болезненно сжималось от тоски, а его отсутствие делало каждый шаг тяжелее.

Чем ближе я подбиралась к двери темницы, тем быстрее билось сердце. Что придавало мне решимости — страх или твёрдое намерение узнать правду? Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, и вставила ключ в замок. Щелчок зловещим эхом разнёсся по пустому пространству. Дверь со скрипом отворилась, словно возмущаясь тем, что её потревожили.

Внутри по стенам стелились тени, а привычный смрад яда Белладонны, что примечательно, отсутствовал. Постепенно мои глаза привыкли к полумраку, и я заметила Бальтазара, скорчившегося у каменной стены в углу. Он склонился над чем-то… или кем-то. Это был Тристан. Вернее, то, что от него осталось. Его голова покоилась на коленях отца. Душераздирающая картина, пропитанная горем и сожалением.

— Прости, что я подвёл тебя, сынок, — пробормотал Бальтазар надломленным, полным скорби голосом. Он гладил Тристана по волосам, совершенно не замечая моего присутствия. — Я должен был быть лучшим отцом. Должен был дать тебе лучшую жизнь. Должен был оставить прошлое позади и жить дальше. Я хотел вернуть твоих сестёр.

Сестёр? У меня перехватило дыхание, а сердце болезненно сжалось от неприкрытой муки, звучавшей в его словах.

Он продолжал говорить, поглощённый собственным горем.

— А теперь мой злейший враг заточил меня здесь. Давным-давно у меня была жена. Любящая семья. Прекрасная жизнь. Пока у меня всё это не отняли. Я пытался найти свою Фрейю, но так и не смог. Теперь у меня осталась только дочь Эмили, но я ей не нужен. Ох, Тристан. Я должен был быть лучшим отцом и оставить прошлое позади.

Его слова растворились во мраке, оставив после себя тяжёлую тишину. Передо мной сидел тот самый Бальтазар, которого все боялись, — сломленный, плачущий, чудовище, оплакивающее собственного ребёнка. Я крепче сжала ключи, так что костяшки пальцев побелели. Этот человек, этот… отец. Был ли он тем зверем, каким я его считала, или всё оказалось гораздо сложнее?

Холод темницы пробирал до костей, пока я стояла, заворожённая отчаянием Бальтазара. В его горе я увидела не только злодея из своих кошмаров, но и отголосок человека, которым он когда-то мог быть. Человека, сломленного утратой и изуродованного жаждой мести.

Правда, которую я искала, казалась ещё более недостижимой, чем прежде.

Ключи звякнули в моей руке. Бальтазар резко вскинул голову, и его налитые кровью глаза впились в меня с такой свирепостью, что я невольно отшатнулась.

— Зачем ты пришла, Оливия? — спросил он голосом, полным презрения и чего-то ещё… Возможно, боли? — Позлорадствовать? Радуешься, что я здесь, заперт и подвергаюсь пыткам?

Тусклый свет отражался от толстого стекла, разделявшего нас, отбрасывая жутковатые тени на его измождённое лицо.

— А вот тебе, моя дорогая, стоило бы бояться, — произнёс он. — Матиас и Алина — самые страшные чудовища из всех.

Я ахнула, чувствуя, как сердце бешено заколотилось о рёбра. Его слова обрушились на меня словно удар — резкий и совершенно неожиданный.

— Матиас относился ко мне только с добротой и уважением, — возразила я, но голос дрожал от сомнений, уже успевших пустить глубокие корни в моей душе.

Бальтазар разразился пустым, издевательским смехом, отразившимся эхом от каменных стен. Он отвернулся от меня, продолжая касаться пальцами безжизненного тела Тристана, словно черпал силы в сыне, которого пережил, или, возможно, искал у него прощения. Затем он пополз ко мне, гремя цепями, с неожиданной плавностью движений, никак не вязавшейся с его недавним отчаянием.

— Матиас — самое страшное чудовище из всех. Величайший притворщик, — прошипел он сквозь разделявшую нас преграду. В его голосе звучала ядовитая ненависть, предназначенная тому, кого здесь не было. Он прижал огрубевшие ладони к стеклу. — Этот мерзкий ублюдок убил моих дочерей. Отнял у меня жену. Его дочь, твоя грёбаная мать, убила мою Скарлетт. Он использует тебя, изображает из себя радушного хозяина, защищает тебя, притворяется добрым дедушкой. Но как только эти клинки окажутся у него, он убьёт тебя без малейшей жалости.

Он отстранился, вернулся к сыну и бережно устроил его безжизненную голову у себя на руках.

У меня перехватило дыхание. Я всматривалась в его лицо, пытаясь разглядеть признаки обмана, уловить ту самую манипуляцию, о которой меня предупреждали. Но в его глазах я видела не только тлеющую ярость, но и проблеск неподдельного страха, муку отца, потерявшего детей. Неужели человек, настолько сломленный горем, всё ещё способен плести столь изощрённую ложь?

Холод подземной камеры проникал под кожу, но ничто не могло сравниться с ледяным ужасом, начавшим сковывать мои внутренности. А что, если Бальтазар говорил правду?