Силуэт Палача двигался, словно марионетка, за нити которой дёргало само безумие. Его движения были такими же хаотичными и непредсказуемыми, как буря. Он обманным движением обозначил удар слева, напрягая мышцы и заставляя меня поверить в его намерение, но затем внезапно бросился вправо, обрушивая на меня всю свою ярость. Его глаза, в которых бушевал вихрь необузданного бешенства, впились в мои, и он закричал. Этот звук не мог принадлежать человеку. То был гортанный вопль зверя, вырванного из глубин кошмара, вопль, раздиравший воздух и заставлявший содрогаться стены арены.

Я приготовился к столкновению, крепко уперевшись ногами в пропитанный кровью песок, и встретил его натиск. Мой клинок принял на себя удар булавы, и столкновение отозвалось в костях, словно погребальный колокол. Чудовищная сила грозила сбить меня с ног, но я стиснул зубы и заставил себя удержаться, думая об Оливии и наших дочерях. Каждый оглушительный удар отбрасывал меня назад. Мои сандалии скребли по земле, пока я изо всех сил пытался сохранить равновесие под его беспощадным натиском.

С каждым ударом становилось всё мучительно очевиднее: одолеть этого берсерка грубой силой я не смогу.

Сдаваться было не в моих правилах, но, чтобы выжить, приходилось приспосабливаться. Я развернулся и отступил, двигаясь вдоль края арены, чтобы выиграть драгоценные секунды и собраться с силами. Палач бросился следом. Он бежал неровно, спотыкаясь и пошатываясь, но его неуклонное стремление настичь меня внушало ужас. Он был воплощением хаоса, бурей, которую мне оставалось лишь пережить.

Я петлял между обломками, разбросанными по арене. Остатки прежних сражений теперь служили мне укрытием. Метнувшись за колонну, я почувствовал, как шипастая булава просвистела всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Чудовищный удар расколол камень там, где я стоял мгновение назад. Воздух наполнился удушающей пылью, смешавшейся с металлическим запахом крови и пота. Я наклонился и зачерпнул горсть песка. Грубые песчинки впились в ладонь, словно крошечные лезвия.

Когда Палач обогнул колонну, разрывая гнетущую тишину своим воем, я швырнул песок ему в лицо. Его рёв сменился яростными воплями, а ослеплённый песчинками противник принялся беспорядочно размахивать оружием, нанося удары наугад.

Вот он, мой шанс.

Я отступил, увеличивая расстояние между нами, пока он яростно тёр глаза. Его досада и бешенство ощущались почти физически. Сердце колотилось о рёбра, но не от страха, а от мрачной решимости. Теперь, наблюдая за ним, я начал замечать его слабости: лёгкую хромоту после одного из предыдущих ударов, то, как он открывался, когда слишком широко замахивался.

В этом танце смерти я сумел уловить ритм его безумия. Пришло время действовать.

Палач ринулся на меня с силой урагана, но теперь я больше не был человеком, застигнутым бурей. Я стал затишьем в самом её сердце. Когда он обрушил булаву, вложив в удар всю мощь своего безумия, я шагнул в сторону. Мои движения были плавными и выверенными, а сандалии оставляли на испещрённом кровавыми полосами песке знакомый рисунок следов.

— И это всё, на что ты способен? — насмешливо бросил я. Мой голос звучал негромко, но прорезал грохот его ярости.

В ответ раздалось низкое, первобытное рычание — звук, в котором не осталось ничего разумного. Именно такого подтверждения я и ждал. Стремительно взмахнув гладиусом, я нанёс удар. Клинок рассёк воздух и глубоко вонзился в незащищённый бок Палача. Алая кровь хлынула на изодранную одежду, оставляя на ней неоспоримое свидетельство того, что он всё-таки смертен. Но он даже не вздрогнул и не пошатнулся. Если Палач и чувствовал боль, она тонула в бездне его безумия.

— Так сражайся же! — выплюнул я, кружась вокруг него, словно волк, выслеживающий добычу. — Сражайся до самого конца!

Каждый мой удар был точным, выверенным и смертоносным. Гладиус пел, рассекая плоть. Сначала я перерубил сухожилия под одним коленом, затем под другим. Его движения замедлились, а огромная фигура начала раскачиваться, словно рушащийся памятник хаосу.

Внезапно воздух расколол оглушительный треск. Земля под нашими ногами провалилась, и по арене разверзлась глубокая пропасть. Я отпрыгнул назад, чувствуя, как кожу обдало потоком воздуха, когда земля начала осыпаться у меня под ногами. Сверху посыпались каменные обломки, каждый из которых мог стать смертоносным снарядом. Я извивался и уворачивался, позволяя инстинкту самосохранения руководить каждым движением, пока сама арена превращалась в оружие.

Палач, не замечая разрушений вокруг или попросту не обращая на них внимания, спотыкаясь, двинулся вперёд. Его нога зацепилась за расшатанный камень, и с тяжёлым скрежетом пол под ним обрушился ещё сильнее. Он пошатнулся, и острый обломок скалы распорол ему ногу. Его рёв разорвал напряжённую тишину. Боль и непокорность эхом прокатились по арене, словно последний крик умирающего зверя.

— Смотрите внимательно, — прошептал я, обращаясь к тёмным фигурам, заполнявшим трибуны над нами.