На мне было совсем немного одежды, как и во времена, когда я сражался в римском Колизее. Короткая туника, едва доходившая до середины бёдер, облегала тело, оставляя мускулистые руки обнажёнными. На ногах были простые кожаные сандалии, почти не защищавшие от грубого песка и острых лезвий противника.

Несмотря на простоту одеяния, я чувствовал, как по моим венам разливается первобытная сила, словно тяжесть прошлого — бесчисленных битв и кровопролитий, пережитых гладиаторами до меня, — проникла в самые кости. Я не сводил глаз с противника, пока мы ждали сигнала к началу боя, обмениваясь безмолвными вызовами и демонстрируя решимость.

Рёв боевого рога разорвал тишину, возвещая начало схватки. Повинуясь инстинкту, я бросился вперёд, готовый ответить на жестокость такой же свирепостью. Но внезапно остановился, когда Палач начал свой странный, пугающий танец.

Его тело содрогалось в конвульсиях, судороги пробегали по мышцам и сухожилиям в гротескном ритме. Он беспорядочно расхаживал по арене, оставляя на песке хаотичный рисунок следов. Его губы шевелились, бормоча бессвязные слова, обрывки мыслей, которые тут же уносил ветер. Затем, словно одержимый, он запрокинул голову и издал рёв, от которого, казалось, содрогнулся сам фундамент арены. Это был не боевой клич человека, а гортанный вопль чего-то первобытного, чего-то не вполне человеческого. Звук терзал мои чувства, стирая грань между зверем и воином.

За рёвом последовала диссонирующая симфония воплей и рычания — звуков, которым, казалось, не место рядом друг с другом. Палач принялся раздирать собственную плоть, оставляя багровые полосы на груди и руках. Резкие, ритмичные шлепки кулаков по коже эхом разносились по колизею. Это было жуткое зрелище: он словно вовсе не замечал боли, будто его тело служило лишь вместилищем хаоса.

Хаос — он был его воплощением, живой бурей, само присутствие которой грозило разрушить хрупкий порядок мироздания. Я крепче сжал рукоять гладиуса. Кожа обмотки впилась в ладонь, пока я собирался с силами, готовясь встретить надвигавшуюся бурю.

Палач на мгновение замер, затем резко вскинул голову. Его глаза были широко раскрыты, но взгляд оставался невидящим. Он указал пальцем в пустоту, выводя в воздухе линии, которые мог различить лишь он один.

— Эй, ты! Там! — выкрикнул он. Его голос сорвался и перешёл в испуганное хныканье. — Нет, нет, нет…

А затем, словно страх внезапно преобразился во что-то иное, его лицо исказилось от извращённого восторга. Губы растянулись в жуткой, неестественной ухмылке.

Его смех разразился, словно земная твердь раскололась надвое, исторгнув какофонию безумного хохота, рыданий и гортанных воплей, скрежещущих о древние камни арены. Звук метался под сводами, многократно усиливая безумие, пока не начинало казаться, будто он обрёл собственную жизнь, расползаясь по воздуху и проникая мне под кожу. Он заползал в уши, сплетаясь в диссонансную мелодию, которая грозила преследовать меня ещё долго после окончания этого кошмара.

— Сосредоточься, — прошептал я, заставляя себя вдохнуть, несмотря на тяжесть ужаса, давившего на грудь. Кожаные ремни, стягивавшие мои запястья, теперь казались цепями, приковывавшими меня к мрачной судьбе, от которой я не мог уклониться.

С рычанием, прорезавшим его безумный хохот, Палач внезапно развернулся, рассекая воздух огромной булавой. Оружие встретило лишь пустоту и тени, но сама чудовищная сила его взмахов свидетельствовала о необузданной жестокости. Каждое движение было диким и непредсказуемым. Он напоминал бурю, принявшую человеческий облик, и не оставлял ни малейшей возможности предугадать его действия или выстроить стратегию.

Адреналин хлынул в кровь, обостряя все чувства, пока я готовился к неизбежному нападению. Но, к моему изумлению, ярость Палача была направлена вовсе не на меня. Вместо этого он бросился к краю арены, издавая гортанный рёв, подобный раскату грома. Зрители дружно отпрянули в ужасе, когда его оружие обрушилось на деревянное ограждение, отделявшее их от ямы внизу. Под натиском его ярости преграда разлетелась в щепки, и острые обломки дерева, словно шрапнель, брызнули в толпу. Раздались испуганные крики, но Палач не обратил на них ни малейшего внимания. Его безумные глаза сверкали садистским наслаждением.

— Клянусь Марсом… во что, чёрт возьми, я ввязался? — пробормотал я себе под нос, сжимая рукоять гладиуса так сильно, что побелели костяшки пальцев. Мне ещё никогда не доводилось сталкиваться с противником, настолько поглощённым хаосом. Он был бурей, неумолимой разрушительной силой, а я стоял прямо у неё на пути.

Глаза Палача — два тёмных камня, пылавших нечестивым огнём, — впились в меня. В их глубине я увидел отражение смерти, умноженное в сотню раз.

— Оливия, — прошептал я. Имя жены стало моей молитвой, талисманом против безумия, с которым мне предстояло столкнуться. Мысли о ней, о Луне и Рози помогали мне не потерять себя. Напоминали, ради чего я обязан выжить и почему сейчас не имею права дрогнуть.