Стражник, чьё молчание казалось таким же тяжёлым, как его доспехи, подвёл меня к столу, на котором был разложен арсенал, достойный самих богов. Я окинул взглядом оружие — ослепительное разнообразие смертоносной стали. Моя рука замерла над ним лишь на мгновение, прежде чем я выбрал гладиус8. Его привычная тяжесть в ладони дарила успокоение посреди этого кошмара, а обоюдоострый клинок поблёскивал в свете факелов, словно тонкий луч надежды. Острое жало обещало смерть, и я намеревался исполнить это обещание. Но рядом не было скутума, римского щита, который мог бы защитить меня от натиска, с которым мне наверняка предстояло столкнуться. Осознание собственной уязвимости грызло меня изнутри, угрожая поколебать решимость. Я отогнал эти мысли. Здесь не было места страху. Не сейчас. Не тогда, когда на кону стояло всё.

Сжимая гладиус, я повернулся к арене и с мрачной решимостью ступил на пропитанный кровью песок. Мои пальцы крепче обхватили рукоять, когда я оказался лицом к лицу с бездной. Какие бы чудовища ни ждали меня впереди, я встречу их лицом к лицу.

Металлический звон эхом разносился по огромной подземной арене, предвещая древние ритуалы и неизбежное насилие. Из теней появился жрец, мрачный и величественный. В руках он держал жаровню с тлеющими углями, от которой поднимались тонкие струйки благовонного дыма, извиваясь в воздухе, словно призрачный шёпот. Густой аромат смешивался с металлическим запахом крови, создавая удушающую атмосферу, давившую на все мои чувства.

Он указал на каменную чашу, наполненную водой. Её поверхность была тёмной и неподвижной, словно обсидиан.

— Необходимо очищение, — торжественно произнёс он почти шёпотом, который, казалось, находил отклик в самих камнях.

Я опустился на колени перед чашей. Холодная вода обожгла кожу, когда я зачерпнул её ладонями и плеснул себе в лицо. Каждая стекавшая капля словно уносила с собой тяжесть сомнений и страха, оставляя лишь закалённую решимость воина. Ледяное прикосновение воды помогло выровнять дыхание и собраться перед тем, что меня ожидало.

Закрыв глаза, я безмолвно воззвал к Марсу, богу войны.

— Даруй мне силу, даруй мне мужество, — прошептал я. Слова были едва слышны, но отзывались в самой глубине моего существа.

Жрец запел тихо и размеренно. Древний гимн пробудил во мне нечто первобытное. Воспоминания нахлынули сами собой: залитые солнцем поля сражений, лязг стали, рёв далёких толп. Дым из жаровни окутал гладиус, который я сжимал в руке. Казалось, ароматное облако наделяло клинок особой тяжестью, превосходившей вес самого металла, — божественным благословением, дарованным невидимыми силами.

— Пусть этот клинок разит без промаха, — прошептал я, и слова сорвались с губ вместе с дыханием, словно на мгновение зависшим между миром людей и царством мифов.

Жрец приблизился ко мне, держа красную и чёрную краски. Уверенными, привычными движениями он нанёс на мои щёки и лоб символы силы и происхождения. Прохладная краска на коже возвращала меня в настоящее, напоминая о реальности предстоящего сражения. Это было суровым напоминанием о том, что, каким бы славным и почётным ни было моё наследие, сегодня я сражался не ради восторженных криков толпы, а ради всего, что составляло смысл моего существования, — моей жены, моих дочерей, моей души, обнажённой перед судьбой на песке этой проклятой арены.

— Приготовься, Охотник за временем, — пробормотал жрец, отступая на шаг, чтобы оценить свою работу. — В тебе сталкиваются история и судьба.

С боевой раскраской на лице и решимостью, закалившей моё сердце, я поднялся и повернулся навстречу предстоящей битве, крепко сжимая гладиус. Сегодня я не дрогну. Ради Оливии, ради Луны, ради Рози я одолею само время.

Кожаные ремни впились в плоть, когда жрец туго обмотал ими мои запястья и предплечья. Я напряг руки, проверяя повязки, и ощутил некоторое успокоение от дополнительной поддержки. Но когда я попытался найти ободрение в глазах жреца, не увидел ничего подобного — лишь тень усмешки и едва заметное покачивание головой, от которого меня пробрал холод сильнее, чем от любого дурного предзнаменования. В этом безмолвном приговоре звучала мрачная окончательность: никто не выживал после встречи с Палачом.

Я отвернулся от зловещего взгляда жреца и сосредоточился на входе на арену. Там, вырисовываясь тёмным силуэтом на фоне резкого света, стоял мой противник — громадная фигура, закутанная в одежды, скрывавшие всё, кроме лихорадочного блеска глаз.

Он вышел на арену неестественной походкой, и в каждом его шаге чувствовалась едва сдерживаемая свирепость. Из-под капюшона пылали глаза — не холодной, расчётливой сосредоточенностью, а необузданным безумием. Его взгляд беспорядочно метался по колизею, дикий и рассеянный, выдавая человека, который давным-давно утратил всякую связь с рассудком. Белки его глаз неестественно сверкали, словно лунный свет, скользящий по острию клинка, а расширенные зрачки горели жаждой разрушения.