Мой взгляд оставался прикованным к опасной поверхности арены. Неровный пол был испещрён едва заметными впадинами и острыми выступами, скрытыми в тенях, которые не позволяли оценить истинную угрозу. Один неверный шаг мог обернуться катастрофой — вывихнутой лодыжкой или падением, после которого мы стали бы беззащитны.

Вперёд выступил воин в чёрном. Его движения были точными и выверенными, когда он туго связал наши запястья грубой верёвкой. Жёсткие волокна впились в кожу, словно стремились первыми пустить нам кровь. В свободную руку Оливии вложили кинжал, лезвие которого тускло блеснуло в свете факелов. Мне вручили меч, чья тяжесть одновременно внушала уверенность и предвещала беду.

Не произнося ни слова, нас повели вниз. Каждый шаг отдавался эхом от холодного каменного пола. По мере спуска воздух становился всё тяжелее, наполняясь запахом пота и напряжённого ожидания. Наконец нас остановили на краю прохода, возвышавшегося над ареной, где должно было развернуться испытание.

— Помни, — прошипел я тихо, но настойчиво, — достаточно одной царапины от клинков наших противников, и всё будет кончено.

Яд, которым были пропитаны клинки, казался невидимым призраком смерти, готовым забрать нас при малейшей ошибке.

Над нами паша Хасан поднялся со своего богато украшенного трона, и его властное присутствие заставило толпу умолкнуть.

Его голос прогремел на весь зал, многократно усиленный акустикой каменных сводов.

— Это испытание на выносливость, — объявил он, и каждое слово сочилось злобой. — Вам предстоит сражаться с воинами. Каждые семь минут в бой будут вступать новые противники. Их клинки несут смерть. Немногим удаётся пережить это испытание… И я не думаю, что вы станете исключением.

Молчание зрителей давило на нас, а их взгляды, устремлённые в нашу сторону, казались почти осязаемыми. Воздух словно искрился от предвкушения, и каждый вдох был пропитан напряжённым ожиданием. На лице паши Хасана застыло жестокое веселье. Его глаза поблёскивали в предвкушении зрелища.

Я расправил плечи и заставил себя встретить его взгляд, чувствуя, как внутри разгорается пламя непокорности.

— Мы уничтожим их, — произнёс я, и мой голос эхом разнёсся по залу. — Вместе нас не остановить.

Я наклонился ближе к Оливии и прошептал:

— Не позволяй им даже оцарапать тебя. Ни порезов, ни ссадин — ничего. Этот яд беспощаден.

Она быстро и решительно кивнула, хотя то, как крепко она сжимала рукоять кинжала, выдавало её напряжение.

Оливия опустила взгляд на кинжал, затем посмотрела на меня.

— Но у меня кинжал. А у тебя меч.

В её словах прозвучала решимость, смешанная с трезвым осознанием того, насколько неравными были наши возможности.

— Значит, будем сражаться тем, что есть, — ответил я, крепко сжимая её руку. Верёвка больно впилась мне в кожу. Это прикосновение стало знаком нашего единства, обещанием, что бы ни ждало нас внизу, мы встретим это вместе. — Нас не сломить, пока мы вместе.

С этими словами мы приготовились к предстоящей битве, к кровопролитию, которое либо принесёт нам победу, либо окончательно решит нашу судьбу.

На арену вышел жрец, и в его облике чувствовалось нечто властное и потустороннее. Его одеяния были поношенными, но сохраняли царственное величие, а на лице лежала печать бесчисленных битв, свидетелем которых ему довелось стать. Он закрыл глаза, погрузившись в глубокое сосредоточение, и принялся произносить древнее заклинание. Его низкий, звучный бас, казалось, проникал в самые недра земли.

В его словах звучала мелодия, одновременно умиротворяющая и исполненная силы, невольно внушавшая благоговение. Напев становился всё громче, перерастая в мольбу к богам и предкам благословить предстоящее сражение.

Когда голос жреца эхом разнёсся под каменными сводами, по арене пронёсся сверхъестественный ветер. Он завывал, словно беспокойный дух, трепля наши с Оливией волосы и заставляя пряди плясать вокруг лиц, будто даже сами стихии стали свидетелями этого мгновения.

Жрец повернулся к нам и положил руки нам на плечи. Его строгий, но сострадательный взгляд словно проник сквозь страх и решимость, возвращая нам ощущение твёрдой почвы под ногами. В его прикосновении таилось необъяснимое спокойствие, безмолвно напоминавшее о всей серьёзности предстоящего поединка.

Он отступил и низко поклонился, коснувшись лбом земли в последнем жесте почтения. Когда жрец выпрямился, я ощутил мимолётное умиротворение, хрупкое и недолговечное.

Тени у входа на арену зашевелились и начали сгущаться, постепенно принимая очертания зловещих силуэтов. Прежде чем я успел окончательно приготовиться, из темноты вышли двое воинов, облачённых в чёрное. Мерцающий свет факелов скользнул по блестящим лезвиям их мечей, и у меня перехватило дыхание. Я безошибочно узнал характерный блеск отравленной стали.

— Роман, — шёпот Оливии прорезал напряжённую тишину. В её голосе слышался намёк на невысказанный план.