Её голос, ясный и звучный, отозвался внутри меня, неподвластный преградам времени и смерти.

— Ты уже делал это раньше. В Риме, когда Оливию отравили, ты исцелил её.

Воспоминание нахлынуло на меня сокрушительной волной. Рим. Железное лезвие. Однажды я уже использовал его, чтобы вывести яд из её тела. Руки сами пришли в движение, повинуясь вновь вспыхнувшей во мне надежде. Я принялся лихорадочно обыскивать комнату, отбрасывая бутылки и сосуды, пока пальцы не сомкнулись на рукояти небольшого ножа. Теперь этот прежде ничем не примечательный инструмент мог решить, будем мы жить или умрём.

Неловкими движениями я схватил огниво и ударил кремнем о сталь, высекая искры на сухую растопку, сложенную в жаровне. Пламя вспыхнуло с рёвом, жадно обдавая воздух жаром, разительно контрастировавшим с ледяным ужасом, сковавшим комнату.

Я поднёс лезвие к огню и наблюдал, как под неумолимыми ласками пламени металл раскаляется добела. От него исходили одновременно обещание спасения и смертельная угроза. Это был наш последний отчаянный ход в борьбе с тьмой, готовой поглотить нас.

— Оливия, — произнёс я, поворачиваясь к ней. Несмотря на бушевавший внутри страх, мой голос звучал твёрдо. Мрачная решимость отпечаталась в каждой черте моего лица. — Я должен это сделать.

Она встретила мой взгляд. Её глаза были широко распахнуты от страха, но в них читалось безмолвное доверие. Оливия едва заметно кивнула, готовясь к тому, что должно было последовать. Раскалённое лезвие коснулось её кожи, и тишину разорвал крик — дикий, первобытный, полный боли и непокорности. Он отозвался у меня в груди, раня сильнее, чем само происходящее, но я продолжил. Её мужество лишь укрепило мою решимость.

Когда ядовитые чёрные прожилки начали исчезать с её кожи, я резко втянул воздух, понимая, что теперь должен применить нож и к себе. Не колеблясь, я провёл острым как бритва лезвием по собственной ладони. Жар пронзил плоть, а боль вспыхнула перед глазами ослепительными искрами.

Сознание возвращалось ко мне медленными, сбивающими с толку волнами. Мои веки затрепетали и приоткрылись. Над нами стоял паша Хасан, его лицо скрывалось в полумраке. Он негромко захлопал в ладоши, и одинокие хлопки странным эхом отразились от каменных стен, словно насмехаясь над нашими мучениями.

— Какая замечательная идея, — задумчиво произнёс он. Его губы изогнулись в кривой улыбке, не затронувшей глаз. — Никто прежде не додумывался до столь необычного способа. Вы прошли «Алхимический тигель».

Его слова оглушили меня, словно удар, и затуманенный разум отчаянно пытался осмыслить услышанное. Прошли? Все перенесённые нами мучения, отчаянная попытка спастись с помощью раскалённого лезвия — этого оказалось достаточно? Рядом зашевелилась Оливия. Её дыхание оставалось поверхностным, но ровным. Облегчение разлилось по телу, словно целебный бальзам, однако его омрачало неотступное предчувствие ужасов, ожидавших нас впереди.

— Отдыхайте, — продолжил паша Хасан мягким, певучим голосом. Каждое слово сочилось тщательно выверенным спокойствием. — Завтра вас ждёт следующее испытание. Вас вызовут в «Лабиринт Теней».

С этими загадочными словами он развернулся и вышел, а звук его шагов постепенно растворился в тишине.

Я медленно сел, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения, и тут заметил поднос, стоявший в углу комнаты. Он появился словно по волшебству и был доверху заставлен едой и водой. Всё было разложено с такой тщательностью и заботой, что это казалось почти издевательством: крупные виноградины поблёскивали, словно драгоценные камни, золотистая корочка хлебной буханки хрустнула под моими пальцами, а кувшин с прозрачной водой сиял, словно в нём плескалось само спасение. Я осторожно отломил кусок хлеба, наслаждаясь приятным хрустом корочки, уступившей под пальцами. Сладость винограда разлилась по языку, даря прохладное, долгожданное облегчение моему пересохшему горлу. Не говоря ни слова, я сначала накормил Оливию, наблюдая, как она понемногу откусывает от еды, а её лицо постепенно смягчается по мере того, как возвращаются силы. Лишь после этого я принялся есть сам. Каждый кусочек дарил удивительное сочетание вкусов и ощущений, на короткое время притупляя мучительную остроту нашей реальности.

Когда мы насытились, Оливия приложила руку к груди, и её брови тревожно нахмурились.

— Я волнуюсь, — пробормотала она, и в её голосе слышался затаённый страх. — Яд… Возможно, из-за него у меня пропало молоко.

Её слова затронули что-то глубоко внутри меня, напомнив обо всём, ради чего мы боролись. Но я заставил себя говорить спокойно, скрывая тревогу, бурлившую в животе.

— Сейчас это наименьшая из твоих проблем, — мягко, но твёрдо произнёс я. — Мы справимся, Оливия. Шаг за шагом.

Она подняла на меня глаза, словно пытаясь найти в моём лице ответы.

— Как ты это сделал? Как тебе удалось нас спасти?