К тому же рядом с ней я чертовски счастлив и не хочу рисковать тем, что у нас есть сейчас. В ближайшие сорок восемь часов я хочу окружить её заботой и дарить ей наслаждение всеми возможными способами — так, как должен был семь лет назад, когда мне не хватило зрелости понять, что у меня есть. Возможно, и мы оба тогда не осознавали, чем дорожим, поэтому никто из нас не стал бороться за отношения. Теперь мы знаем лучше.

По деревянному полу раздаются шаги. Я поднимаю глаза от яблок. Лили в белом халате направляется ко мне.

— Наверное, мне не стоило спать в такое время. Теперь вечером я ни за что не усну.

Она подходит и обнимает меня, оглядывая кухонный остров, заставленный всеми ингредиентами для панкейка на сковороде.

— И что же ты такое готовишь?

— Пока тут немного беспорядок, но я постепенно со всем разбираюсь. Это Apfelpfannkuchen («яблочный панкейк»). Пышный яблочный панкейк.

Она смеётся и целует меня в шею.

— Всё, что пышное и яблочное, звучит потрясающе. Ты точно не хочешь, чтобы я помогла?

— Нет. Отдыхай.

Её взгляд останавливается на небольшой бутылке ржаного виски. Она размыкает объятия, берёт бутылку и спрашивает:

— А это для чего?

— Один из ингредиентов. Секретный, как говорит моя мама. Обычно она готовила такие панкейки на Рождество. Хочешь немного выпить? Мне всё равно не понадобится вся бутылка.

Она соглашается, и я наливаю нам обоим немного виски со льдом. Мы чокаемся, делаем по глотку, а я возвращаюсь к яблокам. Лили забирается на высокий барный стул.

— Это рождественское блюдо? — Она тянется к миске и утаскивает кусочек яблока. — Но сейчас июль.

— Разве здесь не чувствуется атмосфера Рождества?

Я нарезаю последнее яблоко и протягиваю ей.

— Чувствуется. — Голос у неё такой нежный. Она откусывает кусочек, а я отправляю оставшуюся часть в рот. Затем выкладываю яблоки в чугунную сковороду и осторожно заливаю тестом.

Пока я наклоняюсь в сторону, проверяя пламя газовой конфорки, Лили произносит моё имя.

В её голосе звучит предупреждение. Это явное «нам нужно поговорить», и всё это я безошибочно считываю по тому, как она произносит моё имя. Я слишком хорошо её знаю, чтобы не заметить.

Я выпрямляюсь.

— Да?

— Нам нужно поговорить. Об этом. О нас.

Я бросаю взгляд на панкейк, затем снова смотрю на неё.

— Хорошо. Может, поговорим после того, как я приготовлю нам панкейки?

— Конечно.

Она спрыгивает с высокого стула и уходит в гостиную, устраиваясь на диване с бокалом виски. Я остаюсь один на кухне, гадая, как пройдёт этот вечер. Последний раз, когда мы серьёзно обсуждали наши отношения, всё закончилось ссорой, а затем расставанием.

К тому времени, как я заканчиваю готовить два панкейка размером с тарелку, сердце у меня колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. И это немало для человека с такой спортивной подготовкой, что в состоянии покоя его пульс составляет всего пятьдесят ударов в минуту.

— Сахарную пудру или кленовый сироп? — кричу я из кухни.

Она приподнимается и смотрит на меня широко распахнутыми от восторга глазами.

— А можно и то и другое?

Я смеюсь и с удовольствием добавляю к её панкейку и пудру, и кленовый сироп, а затем приношу ей тарелку, приборы и салфетку.

Следующие десять минут единственные звуки, которые нарушают тишину, — это наше чавканье и довольные стоны Лили.

— Боже мой, Макс! Это невероятно. Просто оргазм для вкусовых рецепторов!

Она отправляет в рот последний кусочек.

— Хочешь, приготовлю ещё?

— Возможно. И с виски они тоже отлично сочетаются. — Она делает небольшой глоток. — Может, после завершения карьеры в Formula World тебе стоит подумать об открытии ресторана, где подают яблочные панкейки.

Она наклоняется и целует меня. От её губ пахнет яблоками, корицей, виски и кленовым сиропом. Мне хочется унести её обратно в постель и снова насладиться каждым изгибом её тела, но вместо этого я убираю тарелки, отношу их на кухню, а затем возвращаюсь на диван.

— Ну что, давай поговорим.

Я вдруг чувствую себя на удивление скованно, словно мы на официальной встрече.

Она обхватывает бокал виски обеими руками.

— О нас. Обо всём этом. Честно говоря, для меня это стало неожиданностью, особенно после всего, что между нами было. Я подумала, что нам стоит повести себя по-взрослому и поговорить. Тебе двадцать восемь, мне тридцать один, и… В общем, мне хотелось бы понять, это временная история или что-то другое.

Говоря, она не может посмотреть мне в глаза. Я разрываюсь между желанием опуститься перед ней на колени и выложить всё, что у меня на сердце, и желанием показать ей свои чувства с помощью секса.

Почему я не могу просто сказать ей, что чувствую? Придётся попытаться, даже если мне нелегко говорить об эмоциях. Слишком многое зависит от этого разговора, чтобы всё испортить.