— Может, поговорим об этом после завтрашней гонки. Прежде чем всё зайдёт ещё дальше. — Его голос звучит сонно и тяжело. Уже поздно, гораздо позже, чем он привык ложиться накануне гонки.

— Хорошо. Завтра, — тихо отвечаю я, тая в его объятиях.

🏎

В половине седьмого я уже не сплю, но даже не решаюсь пошевелиться, потому что знаю: в дни гонок Макс встаёт не раньше семи. Эти дополнительные полчаса позволяют мне уютнее устроиться в его объятиях и понежиться в своём счастливом коконе.

Но мой неугомонный ум берёт своё, и я начинаю гадать, что будет после сегодняшнего дня. Неужели теперь мы будем «спать» вместе перед каждой тренировкой, квалификацией и гонкой? Неужели я всего лишь ещё один человек из его команды поддержки? У него есть массажисты, специалисты по сну, диетологи, а теперь ещё и личный обниматель.

Эта мысль заставляет меня вспомнить телепередачу, которую я когда-то смотрела. Там рассказывали о профессиональных обнимателях, которые обнимаются и спят рядом с людьми в терапевтических целях. Я морщу нос. Фу. Не представляю, как можно лежать в обнимку с незнакомцами. Я ещё крепче прижимаюсь к Максу.

Мне даже раньше было неловко оставаться на ночь с большинством мужчин, с которыми я спала. Обычно я выкручивалась, ссылаясь на ранние встречи. Ну, с большинством мужчин, кроме Макса. И это должно бы послужить мне тревожным сигналом: похоже, я рискую увязнуть в глубокой эмоциональной трясине.

Он единственный мужчина, рядом с которым мне по-настоящему комфортно настолько близко. Я пыталась добиться того же с другими, и даже получала удовольствие от секса, но после мне совсем не хотелось обниматься. И причин на то было несколько. От одного мужчины странно пахло, у другого на ногах была колючая щетина. А третий во сне дышал ртом, издавая какой-то странный свистящий звук.

Но рядом с Максом всё кажется таким правильным. Он тёплый, сильный. Заботливый и сексуальный. Такой знакомый, но в то же время будоражащий. Я удовлетворённо и протяжно выдыхаю через нос.

Макс нежно касается губами моей шеи, и по телу разливается волна желания.

— М-м-м, доброе утро, Mausebär («мышонок-медвежонок»).

Мне трудно сдержать улыбку, когда он произносит это слово. Mausebär. Когда я впервые услышала, как он меня так называет, то совершенно растерялась и засыпала его вопросами.

— У немцев что, закончились милые зверушки, чтобы придумывать ласковые прозвища? — спрашиваю я.

Семь лет назад я часто говорила ему это, чтобы рассмешить.

Почему он обращается со мной так же, как когда мы были вместе, — загадка. Но мне не хочется задавать вопросы. Да и вообще не хочется ни о чём задумываться за несколько часов до гонки. Всё кажется таким знакомым, таким идеальным.

Он смеётся и щекочет меня за живот.

— Доброе утро, — шепчу я.

Он легко проводит пальцами по моей руке, берёт меня за ладонь, переплетает наши пальцы и обнимает за талию.

— Как спалось? — спрашиваю я.

— Как младенец, напившийся молока.

Его тёплое дыхание касается моей шеи, и кожа покрывается мурашками.

Мы оба смеёмся, и я поворачиваюсь к нему лицом. Макс убирает прядь волос с моего лица.

— Сегодня тебя ждёт потрясающая гонка, — говорю я.

Кажется, он прислушивается к моим словам, но его взгляд прикован к моим губам, и я сомневаюсь, что он вообще слышит хоть слово. Солнечный луч пробивается сквозь щель между шторами и ярко вспыхивает в его голубых глазах. Я невольно задаюсь вопросом, видит ли он, какое желание и какая жажда овладели мной. Чувствует ли, как бешено колотится сердце у меня в груди.

— Я хочу тебя поцеловать.

Он произносит это как утверждение, но, зная Макса, я понимаю: на самом деле это вопрос. Он хочет убедиться, что я не против. Я определённо не против, но мой тревожный, вечно перевозбуждённый ум тут же начинает задавать вопросы. Впрочем, сердце и всё остальное его не слушают и дружно ликуют.

Я открываю рот, но тут же закрываю.

— Если мы поцелуемся, не знаю, сможем ли остановиться. Ты ведь никогда не занимался сексом в дни гонок.

— И сейчас не собираюсь. Неужели ты думаешь, у меня не хватит силы воли, чтобы остановиться на поцелуях?

Его большой палец нежно касается моей щеки. Мне стоит огромных усилий не забраться на него сверху и не потереться о него, как кошка в период течки.

— Не знаю, хватит ли силы воли у меня.

Он тихо смеётся и наклоняется ко мне, едва касаясь моих губ своими. На мгновение я замираю, потому что до меня наконец доходит: это действительно происходит. Моя первая любовь целует меня. И ощущения ничуть не хуже прежних. Нет, даже лучше. Затем я прихожу в себя, закрываю глаза и отвечаю на поцелуй — сначала осторожно, почти не раскрывая губ и уж точно без языка.

На мгновение я забываю, что мы когда-то расстались, что я отпустила его вопреки всем своим чувствам. Я целую его в ответ. И то, что я позволяю ему прижаться губами к моим, кажется одновременно таким правильным и таким неправильным. Но мне плевать на то, что неправильно.